В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах
Сказитель снова набил трубку, разжег и с задумчивым видом затянулся. Закашлявшись, он сплюнул кровь на тряпку, которой пользовался во время рисования. Он походил на старого, усталого льва на арене цирка, готового понести наказание, только не выступать, пусть даже в последний раз.
Я рассказал, что, следуя традиции берберов, ищу свою притчу. Мрабет поднял голову и отложил трубку. Наши взгляды встретились – я впервые увидел его глаза. Они как будто ожили, в них промелькнула искра.
Старый сказитель выпрямился. И направив большой палец себе в грудь, сказал:
– Она – там, и она ждет.
– Что?
– Ваша притча.
– Но чего ждет?
Мрабет закрыл глаза:
– Ждет, пока вы закроете глаза и проснетесь.
На следующий день вечером я уже был дома. Рашана, как водится, подробно посвятила меня во все те беды и несчастья, которые стряслись за время моего отсутствия.
– Снова появились эти каракули – вечером, – сказала она. – На этот раз зеленым мелом, размашистые – во всю стену. Утром Зохра порезала руку – она винит во всем дом, который якобы кровоточит.
– А что с Мурадом?
– Я уже говорила: сбежал.
– В Марракеш?
– Никто не знает. – Рашана тяжело вздохнула. – И еще Осман. От него жена ушла.
– Бедняга Осман!
Я вспомнил его жену – в бидонвиле она слыла красавицей, завистливая Зохра вечно злословила ее адрес.
Я прошел в сад, где и обнаружил Османа: он стоял, опираясь на грабли – сутулый, с низко опущенной головой. Я не мог поговорить с ним о его личной жизни – в Марокко о делах семейных предпочитают не распространяться. Я лишь положил руку ему на плечо, выразив надежду, что скоро все изменится к лучшему.
– Она всех нас опозорила, – сказал Осман.
Я пробормотал нечто ободряющее.
Осман поднял голову, глядя мне в глаза. Он моргнул: по щеке, подбородку скатилась скупая слеза.
– Я по-прежнему люблю ее, – признался он.
Весь бидонвиль занимал один и тот же вопрос: куда пропал Мурад и почему? Я навестил Марвана в его лачуге с целью вызнать: куда все-таки исчез сказитель? Когда я подошел к дому, Марван как раз помогал жене развешивать выстиранное белье.
Едва Марван заметил меня, белье выпало у него из рук на землю – он устыдился того, что его застали за женской работой. Жена, рассердившись на него за неловкость, отвесила ему подзатыльник. Но увидела меня и тут же, накинув на голову платок, метнулась в дом, спеша оказать гостю достойный прием.
Марван пригласил меня в комнату, пристроенную к дому, и усадил в самое удобное кресло. Сына он отправил за двухлитровой бутылкой кока-колы, что было верхом роскоши. Извиняясь за столь внезапный визит, я спросил о Мураде.
Лицо плотника будто окаменело.
– Что-то не так? – спросил я.
Марван прикрыл рот ладонью.
– Он ушел, – наконец произнес он.
– Но куда?
– Вернулся в Марракеш.
– Почему?
– Он…
– Да говори же!
– Он…
– Ну, Марван!
– Он вернулся в Марракеш…
– ?
– …вместе с женой Османа.
Для Бёртона сказки «Тысячи и одной ночи» были собранием диковинок, отрывочных сведений и причудливых идей. Он приступил к переводу, будучи уже немолодым, и чувствовалось: он спешит поделиться всем тем богатством знаний, которые накопил за свою жизнь. Невероятное многообразие тем и обширность материала – более шести с половиной тысяч страниц – позволили ему использовать в сносках свои познания в самых разных областях.
Сам текст сопровождается сотнями, а то и тысячами примечаний. И чтобы разобраться в них досконально, необходимо владеть латынью, древнегреческим, немецким, французским и классическим арабским. В примечаниях читатель помимо тем вполне безобидного свойства, например, касающихся пород арабских скакунов, имен верблюдов, названий дверных петель, почтовых голубей, племен каннибалов, сталкивается с чем-то кощунственным, противозаконным, а то и вовсе непристойным. В подобных примечаниях затрагиваются области, запретные для деликатных, чувствительных викторианцев. В них – ужасающие подробности о сифилисе, инцесте, пенисе, испускании газов, менструальных выделениях и лишении девственности, кастрации, евнухах, афродизиаках, скотоложестве. К примеру, приводится пространное описание безопасного сношения с крокодилицей.
Читая примечания, читатель отдыхает от крайне старомодной манеры изъяснения Бёртона, которую признавали таковой даже его современники.
Гораздо большим трудом – по сравнению с непосредственно переводом – считается «Завершающее исследование» Бёртона. Труд насчитывает почти двести пятьдесят страниц и имеет мало общего со сказками. Да, он начинается с размышлений над природой сказок «Тысячи и одной ночи» и их проникновением в Европу. Да, Бёртон изучает их форму и содержание, а также дает научный комментарий поэтическим произведениям, встречающимся в сказках. Но основу «Исследования» составляет необычный трактат – о том, что Бёртон определяет термином «педерастия». В современном мире это назвали бы гомосексуализмом.
В те времена, когда антропология пребывала в зачаточном состоянии, и во всем руководствовались принципами моральных устоев, Бёртон в своем исследовании познакомил общественность с собственной теорией гомосексуальности, введя понятие Сотадической зоны. По его мнению, педерастия обусловливалась преимущественно географическим местоположением и климатическими условиями, а не расовой или генетической предрасположенностью. Эта зона, в которой Бёртон определил гомосексуализм как «эндемичный», охватывала обе Америки, север Африки, юг Европы, а также Святую землю, Центральную Азию и большую часть Дальнего Востока. Исписав немало страниц, Бёртон коснулся самых разных аспектов гомосексуализма: исторического, литературного, социологического, географического, а также чувственного.
Даже в наши времена широких взглядов перевод поражает своей откровенностью, и можно только догадываться, как приняло его строгое пуританское общество эпохи королевы Виктории. Неудивительно, что Бёртон старался избежать длинной руки цензуры всеми доступными способами.
Раздел изобилует пассажами на специфические темы. В конце «Исследования» встречается следующий отрывок: «У персов есть излюбленное наказание для посторонних, проникающих в гарем – их раздевают догола и толкают в объятия конюхов и рабов. Как-то я спросил одного ширазца, как было возможно проникновение, если наказуемый изо всех сил сжимал сфинктер? Тот улыбнулся и сказал: “Мы, персы, знаем одну хитрость – приставляем к копчику заостренный колышек и стучим, пока наказуемый не откроется”».
Дабы усыпить бдительность цензуры, Бёртон, затрагивая темы чувственного или недозволенного, часто прибегал к фразам из древнеанглийского, французского, латинского или древнегреческого. Еще одной особенностью перевода Бёртона является использование образного языка. Он не способствовал пониманию текста, зато прибавлял ему поэтичности. В переводе Бёртона встречаются такие фразы, как «он встал наизготовку», «тугой инструмент», «надобность малая и надобность большая», «он лишил ее чистоты» и «ринулся в недра подобно льву»!
Встречались отрывки до крайности откровенные,
