В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

– Почему же мечта так и осталась мечтой?

– Все великие открытия уже сделаны, – сказал сеньор Бенито, – да и к тому же по натуре своей я слишком слабый. – Он с нежностью посмотрел на меня и покраснел. – Я – человек романтического склада. И когда мне не хватает в жизни романтики, погружаюсь в мир Бёртона.

– Вы прочитали все семнадцать томов?

Бенито в удивлении округлил глаза:

– Разумеется! И я многому научился.

– Какая сказка ваша любимая?

– Все, – ответил он. – Но если говорить об отрывке… Я бы назвал «Завершающее исследование». Обязательно прочтите.

Над белыми крышами Танжера зазвучал резкий голос призывающего к молитве муэдзина, постепенно затихая вдали. Сеньор Бенито спросил, почему эти тома имеют для меня такую ценность. Я рассказал, что в детстве видел их в библиотеке отца, и они казались мне самыми прекрасными книгами. А еще они пахли гвоздикой.

– Однажды к нам пожаловал гость, – сказал я. – Когда он уходил, прижимал к груди «Тысячу и одну ночь».

– Ваш отец продал ему книги?

– Нет, подарил как гостю – тому они очень понравились.

Сеньор Бенито в удивлении поднял седые брови.

– А что эти книги значат для вас? – спросил он.

– Они – лабиринт… частичка мечты.

Я рассказал о своей любви к сказкам, историям, притчам, о преемственности в нашем роду сказителей.

– Я ищу свою притчу, – сказал я.

Бенито медленно поднялся, и мы прошли к краю террасы, откуда наблюдали за пассажирскими паромами, курсирующими между Европой и Африкой.

Итальянец неторопливо застегнул пуговицы на льняном костюме, поправил галстук.

– Думаю, вам стоит познакомиться с Мрабетом, – сказал он.

Вечером позвонила Рашана. У нее был усталый голос, как будто в мое отсутствие в доме рушились стены. Я спросил, все ли у них хорошо.

– Снова появилась эта писанина, – пожаловалась она. – На входе в дом – по всей стене. На этот раз красным мелом.

– Сторожа уже отмыли стену?

Жена глубоко вздохнула.

– Они с Зохрой стоят возле стены и трещат без умолку. Просят тебя поскорее вернуться.

– И это все?

Рашана застонала.

– Если бы!

– Что-то натворили сторожа?

– Нет, Мурад.

– Что стряслось?

– Он сбежал.

Мохаммед Мрабет дружил с Полом Боулзом, американским писателем, и был ему близким человеком. Оба – натуры страстные, любили поэзию, живопись и музыку и испытывали влечение к мужчинам. Вместе они представляли центр литературной жизни Танжера. Боулз записал и затем перевел Мрабета, нашел на Западе издателей. Постепенно Мрабет обрел известность и теперь считается знаковой фигурой в мире марокканского искусства, своего рода литературной знаменитостью. Любопытно же то, что Мрабет не умеет ни читать, ни писать, он с детства неграмотный. В юности рыбачил, но талант рассказывать истории изменил его жизнь. Он целиком и полностью полагался на память, что и сделало его великим сказителем марокканского прошлого.

Я, как и очень многие, думал, что Мрабета давно уже нет в живых. Его имя связывали с другой эпохой – когда в гостиных Танжера собирались Теннесси Уильямс, Трумен Капоте, Гинзберг, Берроуз… Узнав, что он жив, что его дом – в пригороде Танжера, я с радостью ухватился за предложение встретиться с ним.

Сеньор Бенито рассказал об одном книжном магазинчике, «Ла Коломб д’Ор»,24 и посоветовал разыскать там молодого француза по имени Симон-Пьер.

Я созвонился с французом, и мы встретились в кофейне напротив магазинчика – в воздухе висел густой дым от крепкого табака.

Симон-Пьер подошел к столику и, выдвинув стул, сел. Заказав черный кофе, он закурил сигарету «Житан». У него были неправильные черты лица, но в целом он производил впечатление человека мягкого. Симон-Пьер обладал разительным сходством с английским исследователем Уилфридом Тесиджером, чье изображение в юном возрасте я видел.

Я спросил Симона-Пьера о Мрабете.

– В последнее время он неважно себя чувствует, – сказал Симон-Пьер со вздохом. – Слишком много курит.

– «Галуаз»?

– Нет, киф.

– Он еще занимается творчеством?

Симон-Пьер посмотрел через весь зал на улицу.

– Да, пишет картины.

Через час мы уже сидели в скромной квартирке Мрабета на другом конце города. На стенах висели разноцветные абстракции, порожденные глубинами сознания знаменитости. Половину гостиной занимало нечто вроде платформы, на которой художник и работал. Повсюду валялись краски: гуашь, акварель, тюбики и брикеты размером с игральную кость. Тут же были и кисти: одни – чистые, другие – в засохшей краске. В другой стороне гостиной – длинный, узкий стол вдоль стены. Он был завален газетами и фотографиями, детскими игрушками и коробочками, разломанными свечами и флаконами чернил.

Несмотря на отсутствие окон, темно в гостиной не было. Из-за отсутствия вентиляции дым от трубки Мрабета заполнял помещение, и у меня слегка кружилась голова. Мрабет сидел на платформе – в узкой ее части: он прислонился спиной к стене и подобрал ноги, опустив подбородок на колени. Длинная, изогнутая трубка упиралась в большие пальцы его босых ног. Время от времени он совал конец трубки в рот и затягивался.

В дальнем конце комнаты на стене висела большая черно-белая фотография самого сказителя в юности. Он стоял на пляже вполоборота к объективу, обнаженный по пояс, грудь и плечи в рельефной мускулатуре, очертания губ человека уверенного в себе. Оторвавшись от фотографии, я осмотрел комнату и остановился на сидящем Мрабете – в чаше его трубки, у самых ног, потрескивали угольки.

Время Мрабета не пощадило. Он, знаменитость Танжера, потерял физическую форму, многолетнее пристрастие к кифу не лучшим образом сказалось на его талантах. Мрабет сидел на корточках, пребывая в задумчивости. Я представился, сказав, что восхищаюсь его притчами и с уважением отношусь к традициям устного рассказа, что мой дед жил и умер в Танжере.

Мрабет осведомился об имени моего деда. Я назвал. Он медленно опустил веки.

– Я помню его, – сказал Мрабет. – Афганец Икбал. Он жил на улице…

– … на рю де-ля-Пляж, – подсказал я.

– Да-да, точно. Он привез с собой телохранителя-афганца. Тот расхаживал в огромном белом тюрбане, со старинным ружьем. И никогда не отходил от двери хозяина. Даже в проливной дождь.

Сказитель снова моргнул. С видимым усилием сглотнув, он разлепил спекшиеся губы.

– Мы дружили, – в его голосе послышалась твердость. – Потому что оба с гор. Он – с Гиндукуша, я – с Рифа.

Я спросил Мрабета о притчах.

– У нас, горцев с Рифа, притчи в крови, – сказал он. – Мы дышим ими, вкушаем с молоком матери.

Он замолчал, затягиваясь.

– Почему вы поселились здесь, у моря?

Старый сказитель уставился на большие пальцы ног:

– Чтобы плавать с рыбами.

Симон-Пьер уговорил Мрабета выступить передо мной – рассказать притчу. Установилась неловкая тишина – Мрабет