Сказки с базаров - Амина Шах

И вот она побежала к Мустафе и сказала: «Идем скорее. Газель умоляет тебя сделать как она просит, или она вправду умрет, она так ослабла и исхудала, и лежит на земле».

Но муж ее снова не захотел ничего делать и велел ей пойти к газели и дать ей миску кислого молока самой. Когда она прибежала туда, где лежала газель, то увидела, что глаза ее совсем подернулись пеленой, и когда она вымолвила, что Мустафа не придет, газель уронила головку и умерла.

В эту ночь, лежа в своей роскошной опочивальне, человек, который был нищим, обратился к своей жене: «Что там стряслось с газелью? Ты не вернулась мне рассказать».

Молодая жена грустно ответила: «Она умерла, и меня так огорчило такое твое пренебрежение к мольбе бедного создания, что я решила – когда отец мой вернется, я заберу приданое и вернусь в свою семью, ибо я больше тебя не люблю».

«Глупая женщина, – закричал Мустафа, – спи, и наутро ты всё позабудешь про это дело». И через несколько минут он захрапел.

Среди ночи ему привиделся сон. Ему мнилось, что он снова видит газель и глаза у нее очень печальные. «Почему не принес ты мне миску простокваши с медом, когда я молила тебя об этом? Или ты позабыл, что благо тебе досталось через меня? Я была благодарна, потому что ты избавил меня и выкупил на свободу. Почему ты не мог однажды проявить ко мне доброту, когда я нуждалась?»

«Я велел жене отнести тебе миску кислого молока», – вскричал Мустафа, чувствуя ужасный стыд за себя. «Это было не то же самое», – молвила газель и пропала.

В страшном испуге Мустафа привскочил и обнаружил, что снова он – Мустафа-нищий, одетый в отрепья, сидит прислонившись к кухонной плите богатого дома при лунном свете, и нищим он так и остался до конца своих дней.

Сказки из Индии

Повесть о Тадж-Махале

Шах Джахан, Царь мира, правил обширной империей Великих Моголов в XVI веке. Он был человек с множеством дарований, редкостных художественных способностей, и превыше всех человеческих вещей и предметов любил он свою жену, Мумтаз-Махал.

Она была прекрасна и одарена дарами музыкантши и рассказчицы, и, подобно прославленной Шахразаде, немало поведала своему повелителю историй, дабы скоротать тревожные часы, когда шах Джахан ожидал известий из своих далеких пограничных пределов. Царица изображалась на множестве миниатюр в чельнике12 из низок жемчужных зерен, ниспадающих с золотого венца, или под прелестными паволоками13, полупокрывающими ей голову и стан, так что видны лишь выразительные удлиненные миндалины глаз, и нежно-коралловые луки уст, и шея, обвитая ряд за рядом смарагдами и опять жемчугами.

Император шах Джахан был человек с перепадами настроений, и слава о нем шла как о самом неуживчивом из людей. Никто его никогда так хорошо не понимал, как Мумтаз-Махал, любимая его жена и свет его чертога, и, говорит предание, как была царица – женщина сам-семь, иная на каждый день седьмицы, то и не надоедала она ему никогда. Когда она умерла, император взрычал на лекаря, принесшего печальную весть: «Мертва? Что это у тебя значит – «мертва», ты, о глупец?!» «Это слово имеет одно значение, и никакого другого, о государь», – с потупленной головой отвечал лекарь.

И шах Джахан, Царь мира, припав лицом на руку, зарыдал как дитя. Когда император снова обрел наружное самообладание, сердце его так и оставалось разбито из-за смерти жены. Ему не было иного утешения, как только возвести ей усыпальницу в виде белой мечети, достойной того, чтобы назвать ее именем14. Шаху Джахану не было дела, что на это может уйти вся его жизнь, лишь бы в целом свете это был самый прекрасный из памятников, когда-либо воздвигавшихся женщине.

Зодчие и строители, каллиграфы и резчики по мрамору были собраны изо всех прославленных в Индии, Иране и Центральной Азии мест, где практиковались художества. Считается, что даже из Италии были выписаны ваятели. Тадж-Махал гармонически в себе сочетает великие традиции зодчества Центральной Азии, Ирана и Индии, каждая из которых выразительно акцентирует красоту геометрии в конструктивной системе здания.

Шах Джахан следил из окна, как зиждется белая усыпальница Мумтаз-Махал, медленно достигая такой близости к совершенству, какая бывает у творения рук человека. «Когда я умру, – произнес он, – погребению я буду предан на противоположном берегу реки Джумна в гробнице, во всем подобной по размерам и зодчеству, только возведена она будет из черного мрамора, в знак того, что я был лишь тенью Мумтаз-Махал. Без нее я лишен бытия. Запомните это, то что сказано мной».

Год за годом росло дивное здание, но шаху Джахану не пришлось увидеть даже закладки его собственного черномраморного склепа на берегах Джумны: его сын, мятежный царевич Аурангзеб, совершил переворот и посадил отца в заточение.

«Мне безразлично, где будет мое узилище, только в то или это окно я должен видеть строительство Тадж-Махала», – сказал шах Джахан. И вот, пока он не умер, шах Джахан продолжал следить, как идет его созидание.

Тадж-Махал выглядит радужно-переливчатым, как если бы он был выведен из перламутра, хотя в действительности это его белый мрамор инкрустирован многоцветьем узорчатых вставок. Кажется, что он плывет по поверхности водоема, словно купа индийских лилий, плавающих в черных водах своего пруда. Это прекраснейшее здание – ныне одно из чудес света – выразительно говорит о бессмертии и возрождении, о торжестве жизни над смертью. Тадж-Махал выступает как идеальное воплощение зодчества Моголов и величайший в мире символ любви мужа к жене.

В подземельном склепе под Тадж-Махалом стоят два простых мраморных гроба, где шах Джахан, Царь мира, и Мумтаз-Махал, свет его чертога, вместе обрели совершенный покой. Это редкой достопримечательности мемориал, трогающий за душу туриста, даже самого заматерелого, – мемориал, увековечивший разбитое сердце царя и его неложную заботу о том, дабы Мумтаз-Махал навсегда оставила по себе память этой поэмой в мраморе. По сути, это памятная дань им обоим.

Человек, сделавший золото

Некогда жил один человек, который имел единственное стремление: это сделать золото. Он вычитал, что такое осуществимо и что оно осуществлялось, но вот как такое осуществить – это уже было другое дело. И вот он вступил на поприще алхимика, с алхимическим горном, изрыгавшим клубы пламени, когда он посильнее раздувал меха, и полками, сплошь в скляницах, содержавших всеразличнейшие зелья и тинктуры,