В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

– В «Континенталь», – сказал я таксисту.

Любой писатель или путешественник двадцатого века хоть краем уха, да слышал о Ричарде Бёртоне. Бёртон был человеком энциклопедических знаний и невероятно одаренным, он ставил перед собой задачи, требовавшие крайнего напряжения физических и умственных способностей. В наше время его заклеймили бы как расиста, сексиста и человека крайне неполиткорректного. Впрочем, ему нельзя отказать в любознательности.

Несмотря на все это Бёртон в моих глазах – лидер, человек, на которого стоит равняться. Подростком я прочитал его книгу «Первые шаги в Восточной Африке, или Исследование Харрара», благодаря которой и оказался позднее в Африке, проведя там три года. Затем побывал в бразильском портовом городе Сантус – в свое время Бёртон находился там на дипломатической службе. После отправился в Исландию, затем – в итальянский Триест и американский Солт-Лейк-Сити, опять же следуя маршрутом своего кумира. Занялся фехтованием, потому что им увлекался Бёртон, вступил в клуб «Атэнеум», членом которого был Бёртон, и, женившись, ухнул все наши сбережения на покупку одной-единственной бумажки – секретного донесения с подробной описью состояния султана Занзибара, которое было составлено Бёртоном собственноручно.

Дорога к «Континенталю» пролегала вниз по набережной, мимо порта, далее вверх по холму и затем узкими, пустынными улочками.

Я знал о существовании этого отеля лишь потому, что в нем останавливался Бёртон. Дожидаясь свою жену Исабель, на долю которой выпало немало, он работал над переводом «Тысячи и одной ночи». Величественное, прямоугольной формы здание отеля все так же – как и более века назад – возвышается, обращенное к заливу, в сторону Испании.

Отель встретил меня дежурным набором безвкусицы, рассчитанной на туристов. Портье, как и полагается, изображал всяческое почтение, в интерьерах угадывался намек на былое великолепие. Едва ли отель сильно изменился с декабря 1885 года – именно тогда в его номере поселился Бёртон, приехавший с огромным багажом из рукописей и книг.

Подойдя к стойке регистрации, я спросил одноместный номер. По стойке из красного дерева скользнул ключ, администратор ткнул пальцем в сторону лестницы.

– Пятый этаж, – сказал он.

– А лифт есть?

– Разумеется, нет, месье.

У меня возникло ощущение, что в отеле останавливались только самые закаленные путешественники: лестница напоминала горную тропу, каждый следующий пролет оказывался длиннее предыдущего – свидетельство выносливости построивших ее англосаксов викторианской эпохи. Закончив восхождение на пятый этаж, я отыскал свой номер – закуток, втиснутый между двумя другими закутками. Стены номера были выкрашены ярко-оранжевой краской, нанесенной густым слоем. Я повернул вентиль крана, чтобы умыться – воды не было.

Я повторил путь, спустившись к стойке регистрации, и снова набрал номер того, с кем должен был встретиться. По-прежнему не соединяли.

Администратор за стойкой поинтересовался: кому я звоню?

– Одному человеку, он продает книги, – сказал я.

– Книги?

– Да, Ричарда Бёртона.

– Вы актер, месье? – спросил администратор.

– Да нет, не актера – другого Бёртона,20 – сказал я. – Который путешественник. Вообще-то, давным-давно он останавливался у вас.

– В прошлом году?

– Раньше.

– В позапрошлом?

– Нет, более ста лет назад.

Администратор в задумчивости прикусил верхнюю губу с усами.

– Как же вы думаете найти его? – спросил он.

Такие вот пустые разговоры почему-то надолго оседают в памяти. Зачастую они вертятся в голове, пока куда-нибудь едешь в междугороднем автобусе.

Я показал администратору клочок бумаги с телефонным номером и именем.

– А, сеньор Бенито! – знающе протянул он. И пару раз ударил по кнопке звонка на стойке.

Перед нами тут же появился высоченного роста посыльный.

– Ибрагим вас проводит, – сказал администратор.

Я карабкался по крутому подъему к медине, едва поспевая за широко шагавшим Ибрагимом, и внушал себе: надо быть осторожнее, известно ведь, как в арабском мире делаются дела. Европейцы не любят церемоний – задавая вопросы, тут же ожидают ответы на них. Но у людей восточных принято действовать по старинке – они ходят вокруг да около. И разговор, казалось бы ни о чем, может привести к успеху.

Прошагав почти полтора километра, Ибрагим вдруг замер как вкопанный. Свернув налево, он встал перед обыкновенной, глянцево-белой дверью. И показал на нее рукой. Я отблагодарил его достойно.

– Думаю, вам следует знать – сеньор Бенито равнодушен к женщинам, – сказал посыльный.

Я поблагодарил его за предупреждение и постучал в дверь.

Через щель почтового ящика донесся грозный лай собаки, повеяло ароматом зрелых фиг.

Затем послышался звонкий шлепок – собака с визгом убежала. Кто-то пожилой с трудом, шаркая, подошел к двери, повернул ключ в замке и потянул заскрежетавшие ржавыми петлями дверные створки на себя.

Створки распахнулись шире, и аромат фиг усилился.

Сеньор Бенито шагнул в проем, выходя из тени на солнце. Он передвигался медленно, и я смог как следует разглядеть его, человека ушедшей эпохи. Стройный, одетый с иголочки – тщательно отутюженный светлый льняной костюм с бордовым платочком, изящно ниспадавшим из нагрудного кармана пиджака, – он выглядел импозантно. В нем не было ни грамма жира, цвет его костюма оттенял бледное лицо и руки, почти серые, с розоватым отливом.

Я протянул ему руку.

Сеньор Бенито слегка пожал кончики моих пальцев и сощурился.

– Бонжур,21 – произнес он.

– Я насчет собрания «Тысяча и одна ночь».

– Пожалуйста, проходите.

Приноравливаясь к медленной походке сеньора Бенито, я последовал за ним – мимо маленькой, острозубой собачки – и оказался перед просторной виллой светло-серого цвета – снаружи и внутри. Войдя, я тут же подумал о храме, посвященном фаллическому культу – каждый клочок свободного пространства был без всякого стеснения завешан и заставлен картинами, эскизами и скульптурами мужского естества.

Пожилой итальянец провел меня в гостиную – просторную комнату, украшенную фаллосами всевозможных размеров. Я заметил фаллосы мраморные, от греческих статуй, фаллосы, выписанные маслом, углем. На изысканного вида каминной полке – фаллос из проволочного каркаса и перьев попугая.

– Мы с вами говорили по телефону, – сказал я, когда мы сели. Мне хотелось нарушить установившуюся тишину и избавиться от чувства неловкости, которое я испытывал в окружении фаллического декора.

Сеньор Бенито разгладил складку на льняном пиджаке. Потом не спеша подошел к окну – вдалеке виднелся подернутый дымкой зимний Гибралтар – и повернулся.

– У меня есть бутылочка неплохого портвейна, – сказал он, -«Сандеман» шестьдесят третьего года.

Сдвинув назад северное полушарие декоративного глобуса, он открыл потайной бар. Пепельно-серые пальцы сеньора Бенито скрылись в недрах бара и появились уже с бутылкой портвейна. Из которой он плеснул в бокалы.

Взяв свой бокал, сеньор Бенито поднес его к губам.

– Благодарение богу за Иберийский полуостров, – тихо произнес он.

– Вы позволите глянуть на книги?