В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

После нескончаемых спусков и подъемов под величественными сводами старинных галерей, где когда-то прогуливались сливки французского общества, я наткнулся на запыленную витрину, в которой красовалась пара женских бальных туфель.

Я заглянул в мастерскую – она оказалась небольшой, в ней едва хватало места для клиента с его обувью. Древний старик, согнувшись, прошивал стежками нос ботинка.

Войдя, я поздоровался с сапожником, пожелав ему мира, и сунул руку в холщовую сумку, выуживая туфли.

Лицо мастера невольно притягивало взгляд: лоб испещрен морщинами, глаза глубоко посаженные, с темными кругами, шея и нижняя часть лица высохшие, как будто из-под кожи через соломинку откачали весь жир. Руки до того натруженные – мозоли на мозолях. На голове – темно-синяя шерстяная шапочка моряка.

По тому, как мастер держался, видно было – он и есть хозяин мастерской. И пусть мир снаружи ему неподвластен, тут, у себя он всем распоряжался. Время в мастерской как будто остановилось.

Я спросил, как долго он здесь.

Мастер стянул шапочку и все вертел ее в руках, задумавшись.

– Точно не скажу. Помню, война только-только закончилась. Произошло столько перемен, перемен к худшему.

Сапожник бросил взгляд на ботинок в своих руках.

– Раньше все тут было по-другому.

– Новое и чистое?

– Вроде того, – сказал сапожник. – Касабланка была таким чистым, сверкающим городом, в людях кипела энергия, они жили надеждами…

Он вдруг посмотрел в окно и замолчал.

– Город походил на пару новеньких туфель, – закончил он.

Я, наконец, выудил из сумки туфли – черного цвета, с небольшой пряжкой сбоку. Я купил их давно, в Лондоне, еще в те времена, когда в моем кошельке водились деньги. Подошва левой туфли прохудилась – дыра сантиметра в три, не меньше.

Я поставил туфли на стойку.

Сапожник снял очки и, порывшись у себя в ящичке, достал другие.

– Такие туфли встретишь нечасто, – заметил он. – Не чета барахлу, которое сейчас носят.

От такой похвалы я загордился собой.

– Мне бы поменять подошву.

Сапожник пристально посмотрел на меня.

– Какую хотите? Резиновую?

– Нет, кожаную.

Старый сапожник даже прослезился. Обернувшись к закопченной стене позади стойки, он снял с самодельного крюка кусок красновато-коричневой кожи.

– Она у меня давно висит, еще сын не родился, – сказал он. – Каждый день я смотрел на эту кожу и гадал: настанет ли ее черед?

– А сколько вашему сыну теперь?

Сапожник почесал голову через шапку.

– Скоро пятьдесят, – сказал он.

В конюшне Мурад закончил одну притчу и тут же начал другую. Сторожа, покачиваясь в креслах, курили и внимательно слушали. Когда я вернулся, они поблагодарили меня за то, что я привел сказителя.

– С завтрашнего дня он будет рассказывать для всех в округе, – сказал я.

– Но где? – спросил Осман.

– У кого-нибудь дома.

– Что вы, – возразил Медведь, – этак никому места не хватит!

– Тогда прямо на улице.

– На улице грязно, да и пыль кругом.

Мурад поднял руку с колена и махнул ею в направлении выхода.

– Мы шли по прекрасному саду. Там я и буду рассказывать, а люди с улицы пусть приходят и слушают.

Сторожа промолчали. Они, да и я тоже, еще не забыли, как их родственники со своими семействами оккупировали Дар-Калифа. Закончилось все плачевно.

– Что ж, сад так сад. Но только на первое время, – рассудил я.

Вечером приехал Оттоман – познакомиться с Мурадом. Тот все еще сидел в средней конюшне, окруженный поклонниками его таланта.

– Поначалу он будет рассказывать в нашем саду, – сказал я.

Оттоман улыбнулся.

– Хишаму понравилось бы: сад – частичка рая.

Но на лице его мелькнула тень сомнения.

– Ты в самом деле не против сада?

Не успел я ответить, как в дверь позвонили.

Раньше гостей встречал Хамза. Он беспокойно расхаживал у входной двери туда-сюда – ни дать ни взять, голодный ротвейлер в ожидании кормежки. Хамза считал своей прямой обязанностью подробно расспросить каждого посетителя; зачастую он не пускал даже званых гостей, заявляя им, будто меня нет дома или я занят. Теперь же, когда Хамзы не было, посетителям приходилось ждать меня или Рашану. Осман и Медведь отказывались подходить к двери, они считали, что исполнять обязанности привратника ниже их достоинства.

А приходили к нам часто – каждый день кто-нибудь да звонил в дверь. Расчет простой: раз иностранец так глуп, что купил Дар-Калифа, с его помощью можно запросто решить свои проблемы. Приходили электрики, оказавшиеся не у дел, наши бывшие работники, от которых ушли жены, их дети, которым надо было платить за обучение…

В дверь снова позвонили, на этот раз настойчивей. Сказитель начал третью притчу. Сторожа смотрели на него с обожанием. Их молитвы были услышаны – явился тот, кто возьмет на себя труд развлекать их. И вот я пошел через весь газон открывать.

За порогом стоял тщедушный, согбенный человек. В одной руке он сжимал молоток-гвоздодер, в другой – связку гвоздей; было очевидно, что он нервничает. При виде меня его угольно-черные глаза сузились – от зрачков остались одни блестящие точки.

Я поздоровался с ним.

Тот, пригладив ладонью влажные седые волосы, представился.

И тут я вспомнил: его звали Марван, несколько месяцев назад мы нанимали его для столярных работ.

– Мне очень жаль, но работы для вас больше нет, – сказал я.

Марван ссутулился, еще больше вжимая голову в плечи, и снова пригладил волосы.

– Вот как! – вырвалось у него.

– Да, сожалею, но это так.

– У меня сын болен, да и жена почти не видит, – сказал столяр. – Я готов на любую работу.

Я снова извинился.

– Жаль, что ничем не могу вам помочь. Нет, правда. Ну, если только…

– Если только?

– …если только вы не против места сторожа. С прошлым работником пришлось расстаться – он напал на каменщика, покусав того вставными челюстями.

Глубоко посаженные глаза Марвана заблестели как осколки обсидиана.

– Обещаю стеречь ваш дом днем и ночью! – воскликнул он.

Я поблагодарил его.

Столяр положил молоток с гвоздями на землю и пожал мне руку.

– Вы – хороший человек, месье Тахир, – едва слышно произнес он.

Через несколько дней я снова нанес визит Сукайне. Меня интересовало, как же это дом может истекать кровью. Но истинной причиной моего визита был сон – я снова летал на волшебном ковре. На этот раз принцесса уже не сидела взаперти. Она стояла на пороге, готовая ступить на землю, припорошенную снегом. На принцессе – рубище из мешковины, с капюшоном на голове. Лица ее я не видел, но точно знал – это она.

Неподалеку стояла виселица.