В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах
С тех пор в комнате было сыровато – она как будто находилась на другой широте. В левой части небольшая лестница вела вниз, к кирпичной стене. Эту часть мы отгородили – сторожа приспособили ее для хранения садового инструмента.
Ощупывая длинными пальцами стены, Мурад прошел по дому и вышел во дворик.
Подбежал Тимур, и, подпрыгнув, чмокнул старика в щеку.
Подошла Ариана – с любимой куклой в одной руке и черепашкой в другой – и спросила сказителя: почему он ее не видит?
Мурад склонился и погладил Ариану по голове.
– Мои глаза никогда не видели.
– Почему?
– Потому что так должно быть.
– Почему так должно быть?
Мурад коснулся ее щеки.
– Всевышнему было угодно, чтобы я родился слепым.
– Почему Всевышнему было угодно?
– Он хотел, чтобы я прозрел.
Но Ариана уже не слушала. Побежав впереди старика, она распахнула перед ним дверь.
Мурад вошел, и лицо у него преобразилось.
– Ты поселил меня в очень необычном месте, – с благодарностью сказал он.
Хранить тайну Осман и Медведь не умели. Расспросив обоих, я выяснил: во время моего отъезда Зохра приводила в дом свою знакомую.
– Она привела ее поздно вечером, – тихо пробормотал Осман.
– Кого?
– Сукайну.
– И та ходила по всему дому, – прибавил Медведь.
– Она жгла ароматические палочки и зарезала курицу.
– Где?
– Там, у входной двери, – сказал Осман.
– И все ступеньки побрызгала кровью.
– А куда потом делась курица?
Сторожа потупились.
– Мы ее съели, – наконец признались они.
Пока мы разговаривали, стоя в тени конюшни, подошла Зохра и дернула меня за рукав.
– Вы сейчас же должны повидать Сукайну, – заявила она.
– Обряд изгнания был? Был! И на этом закончим, – резко возразил я, сопротивляясь.
Зохра прекрасно знала, как в споре с мужчиной одержать верх. Она снова потянула меня за рукав.
– У вас в доме двое детей, – сказала она. – Если не сходите к Сукайне, быть беде.
Я громко выругался.
– Ну, и где обитает эта ведунья?
– Вам надо будет доехать до Афганистана, – сказала Зохра.
– Куда?!
– До Афганистана.
– Разве она живет не на холме?
– Ну да, – ответила Зохра.
– В таком случае, что она делает в Афганистане?
– Работает.
– Что, прямо в Афганистане?
– Ай, ай, ай!.. – укоризненно запричитала Зохра. – А то где же! Ведь я вам уже сказала.
У меня было такое чувство, что еще немного, и я сойду с ума.
– Может, я что-то не так понял? – спросил я.
Осман смахнул лист, упавший ему на плечо.
– Бульвар. Афганистан – это бульвар, – сказал он.
В десять часов вечера Мурад вышел из своей комнаты и, осторожно ступая, направился в сторону кухни. Фатима запекла для него в тажине здоровенного ягненка – Мурад умял его в один присест. Обсосав мясо с косточек, он закусил тремя яблоками и миской абрикосов. В конце трапезы Мурад вознес хвалу Всевышнему, поцеловав костяшку своей руки и коснувшись ею брови.
– Я расскажу вам притчу, – объявил он мне.
– Но я уже ложусь.
Сказитель тут же сник.
– Вообще-то, после нее хорошо спится, – сказал он.
Мурада никак нельзя было назвать заурядным рассказчиком, он не просто пересказывал услышанное. Мурад верил: притчи обладают силой, они способны изменить чувства и мысли слушателей и даже исцелить.
Перед тем, как я поднялся наверх, к Рашане и детям, Мурад рассказал мне притчу – я буду помнить ее всю жизнь. Притча – о маленькой девочке, которая научилась говорить на языке рыб. После я забрался под одеяло и спал как никогда крепко.
Наутро Мурад уже дожидался меня в кухне.
– Как спал?
Я ответил, что сон был особенно крепким.
– Иначе и быть не могло.
Сказитель устроился в кресле поудобнее.
– Это особая притча, усыпляющая, – сказал он.
В саду Осман и Медведь чистили бронзовые лампы – я купил пару еще в Марракеше. Занятие это они не любили и вечно перепоручали Хамзе. Они вообще считали, что наводить чистоту – по женской части, так же, как стирать и открывать входную дверь.
Осман жаловался: когда он чистит, вечно чихает.
– Да-да, мы оба чихаем без остановки, – вторил ему Медведь.
– А вот Хамза что-то не чихал, – заметил я.
– Ну, у Хамзы нос всегда забит, он ничего не чувствовал, -нашелся Осман.
Раз уж мы заговорили о Хамзе, я снова спросил: почему все-таки тот решил уйти?
– Мы вам уже говорили: ему было стыдно.
– За что?
– Это все из-за жены.
– Жены? Какое она имеет к этому отношение?
– Самое прямое, – сказал Осман.
– Да что вы все загадками говорите!
– Жена застукала Хамзу, когда он смотрел на другую женщину. Вот и заставила уволиться, – пояснил Осман.
– Он прикоснулся к той женщине?
– Нет, что вы! – возмутился Медведь. – Еще чего! Просто посмотрел.
– У него жена ужасно ревнивая, – ввернул Осман.
– А кто была та другая женщина?
– Наша Фатима, – сказал Медведь.
*
Днем я отправился по адресу, данному мне Зохрой. Это оказалось в холмистой части города, однако довольно близко от Дар-Калифа – в районе Хай Хассани. Где полно лавок и лавочек, в которых можно купить буквально все: джеллабу, клей против крыс, подержанный холодильник…
Сукайна принимала посетителей по одному, в комнатушке в глубине мастерской, где шили матрацы. Я пробрался между рулонами фиолетовой материи, матрацами разной степени готовности, сидевшими на полу мастерами и, наконец, оказался перед рваной кружевной занавеской, крепившейся к потолку куском колючей проволоки. В комнатушке за занавеской меня ожидала Сукайна.
Она оказалась не такой, какой я ее представлял: лет двадцати пяти, с темно-зелеными глазами и застенчивой улыбкой. У Сукайны был глубокий, ближе к мужскому, голос: когда она говорила, выпрямившись и расправив плечи, походила на офицера во время парада. Сукайна носила джеллабу с узором из «огурцов», на ногтях – ярко-красный лак.
Я присел на самодельный стул из клееной фанеры. Мы смотрели друг на друга – дольше, чем того требовали приличия, – наконец, Сукайна вполголоса назвала имя Зохры.
– Зохра убедила меня прийти, – сказал я, – и вот я здесь.
– Я была в вашем доме, – ответила Сукайна, – и все видела.
Она дважды моргнула, как будто намекая на свой визит.
– У нас были неприятности из-за джиннов, – сказал я. – Но с джиннами мы справились – из Мекнеса приезжали заклинатели. – Я помолчал и прибавил: – Такой кавардак устроили!
Сукайна глянула вверх, на проволоку – может, подумала, долго ли та провисит.
