В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

– Я постараюсь запомнить притчу. Как знать, вдруг она поможет мне в поисках моей собственной, – сказал я, глядя в белесые глаза Мурада.

Мурад запрокинул голову, вдыхая аромат жареной баранины.

– Я ведь тебе уже говорил, – тихо произнес он, – если истинно верить, откроется невероятное – вроде тех волшебных ступенек из «Истории о Мушкиле Гуше». Тайное станет явным.

Мурад похлопал меня по плечу.

– Но тебе необходимо мужество, чтобы продолжить путь наверх, – сказал он.

Воцарилось долгое молчание. Я спросил Мурада, что же случилось с тем угрем.

Сказитель поправил тюрбан.

– Закончив «Историю о Мушкиле Гуше», огромный угорь завещал мне ценить то, что хранится глубоко в сердце. «В поисках истины можно обойти весь мир и вернуться туда, откуда начал путешествие, – скрипучим голосом сказал угорь. – И помни: это путешествие – всего лишь путь, который ведет к цели». Сказав так, электрический угорь развернулся и скользнул в воду.

Глава восьмая

Волчонку на роду написано стать волком, хотя бы его и взрастили сыны человеческие.

Ибн аль-Араби 16

Однажды морозным утром я собирался в школу. Когда я спустился, меня уже поджидал Шлёпка. Он решил рассказать мне одну притчу, причем, по его словам, дело не терпело отлагательства. Я возразил: порядки в школе суровые – шесть ударов розгами за опоздание. Запустив пятерню с длинными ногтями в лохматые рыжие волосы, Шлёпка пообещал:

– Вот уж сегодня точно не опоздаешь.

Я совсем забыл ту притчу, рассказанную рано утром, когда за окнами еще темно, в памяти отложилось только, что в ней были стрекоза и джинн. Но как сейчас помню – пока слушал, продрог до костей. Можно подумать, притча вытянула из меня тепло. Я поднялся в свою комнату, набрал горячую ванну. И только после ванны отправился в школу.

Когда я подошел к школе, утро было в самом разгаре. Я со страхом приблизился к парадному входу: вот сейчас меня уведут и всыпят.

На входе стоял школьный староста с табличкой в руках. Он велел мне возвращаться домой.

Я спросил, почему.

– Директор умер, – сказал он.

С того самого дня мое доверие к Шлёпке пошатнулось.

Ночами он спускался с мансарды и бродил по дому. И хотя я ни разу не застукал его у себя в комнате, я не сомневался в том, что он заглядывал ко мне: сквозь сон я чувствовал его запах.

Мать тоже относилась к нему с подозрением. Когда он рассказывал нам притчи, она стала подсаживаться. Я спросил, почему, и она ответила: мол, в детстве у нее не было своего сказителя, вот и хочет послушать. Лишь годы спустя мать призналась: она боялась оставить нас одних с этим рыжим, на совести которого было ужасное злодеяние.

Вскоре Шлёпка исчез. Никто о нем больше не говорил, хотя его сказки, истории, притчи я помню до сих пор.

Прошло десять лет. Однажды утром отец просматривал почту. Среди прочего ему попался конверт с необычным штемпелем – из далекой восточной страны. Отец долго рассматривал конверт, потом распечатал и прищурился, разбирая писанину. Прочитав, он побледнел.

Это было письмо от Шлёпки: он угрожал смертью.

Дом Калифа жил своей жизнью. Причем, выражалось это в саморазрушении. Я так и не понял, почему так происходило. Стоило мне выйти на пять минут, в доме обязательно что-нибудь ломалось. Оконные рамы прогнивали насквозь, бугенвиллея корнями выталкивала плитку, стены покрывались подозрительными пятнами сырости. Размышляя, я вслух спросил: что же это с домом делается?

Зохра была поблизости и услышала меня.

– Что это вы, совсем поглупели? Или глаза не на месте? Чего ж тут непонятного?

– А в чем дело?

– Дом болен.

– Глупости какие!

Зохра замахала руками.

– Уж поверьте мне, – заголосила она свое. – Я знаю, что говорю!

За время моего отъезда в Марракеш в доме рухнула стена. Когда я вернулся, Осман и Медведь как раз обозревали кучу обломков. Они качали головами, бормоча проклятия.

– Это все муравьи, – сказал Осман.

Медведь согласился.

– Муравьи – сущее зло.

Я ушам своим не верил.

– Муравьи?!

Сторожа кивнули.

– Да, месье Тахир, они самые.

– Разве под силу этим ничтожным насекомым натворить столько бед?

– Даже не сомневайтесь, – сказал Осман. – Это они с виду такие маленькие, незаметные. Только вот проснетесь вы в один прекрасный день, а ваш дом – тю-тю, одни развалины.

Медведь показал на горы мусора.

– Сначала стена, а там и весь дом.

Рашана была наверху – купала детей. Я ворвался к ним и стал сбивчиво рассказывать о Мураде и Мушкиле Гуше.

Жена посмотрела на меня невидящим взглядом. Ариана обняла, поцеловав в ухо, и попросила рассказать притчу.

– Тебе придется подождать до четверга, – сказал я.

Рашана пожаловалась: из-за Тимура Зохра и Фатима готовы друг другу глотку перегрызть.

– Как только ты уезжаешь, дом превращается в форменный цирк, – сказала она.

– Не волнуйся, теперь все успокоится.

Жена покосилась на меня.

– С чего это вдруг?

– С того, что у нас будет жить сказитель Мурад.

*

Позднее сторожа догадались: рухнувшая стена и знаки на двери – звенья одной цепи. Я напомнил им об их прежнем предположении, но они никак не могли взять в толк, о чем это я.

– Ну, как же, о муравьях.

– Да, муравьи, они сильные, – сказал Медведь. – Но теперь-то ясно: они тут не при чем.

– Это все проделки джинна, – одними губами произнес Осман.

– С чего вы взяли?

– Когда три дня назад стена рухнула, – сказал Медведь, – по всему саду завоняло серой. А вскоре разразился жуткий ураган. Да еще мертвый хамелеон – нашли сегодня утром вон у той изгороди.

– Кто же вам сказал, что сера, ураган и дохлый хамелеон указывают на джинна?

Сторожа переглянулись, потом уставились на меня.

– Сукайна, – хором выдали они.

На следующий день после моего возвращения приехал Мурад.

Я отправился на вокзал встретить его: старик сидел на платформе, завернувшись в латанную джеллабу, у его ног лежал худой мешок.

Зная, что Мурад слепой, я беспокоился: решится ли он на переезд? Однако предложение последовать за мной в Касабланку Мурад воспринял с легкостью. Беспокоил меня и вопрос оплаты: сколько Оттоман готов платить сказителю? За час до своего отъезда из Марракеша я затронул эту тему. Однако старик пошутил: на пустой желудок и говорить сподручнее.

– Лучше отдайте свои излишки тем, кто действительно в этом нуждается, – сказал он. – По мне так была бы мягкая подушка под голову, а больше и не нужно.

Незрячего Мурада я