Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Оно пришло. И разочаровало его не меньше, чем те, что он получил от нее раньше. У него даже вырвался робкий смешок, однако он никоим образом не помышлял о том, чтобы отступиться. Он был одержим идеей, что никогда в своей жизни ничего не отдавая женщинам с достаточной щедростью, он уж по крайней мере одной из них отдаст столько, сколько сумеет. Он думал, что отдавать — это и значит все терпеть, пройти через все унижения безнадежного ожидания; но он в то же время догадывался о том, что все ей отдать это значит также все и погубить, все утратить и в результате оставить ее наедине с собственной судьбой. И он еще раз вернулся в маленький дом на Мавританском берегу и впрягся опять в странную работу над этюдом о Мириам. Неспособный в своем теперешнем душевном состоянии отчетливо и ясно что-то увидеть, взбаламученный штормовыми ударами страсти, он искал точку опоры в познании иного периода своей жизни, другой стороны своей души. Он видел, каким изощренным может иной раз оказаться преступление и какую иезуитскую уловку ему удалось найти, воспользовавшись слабостью Мириам и ее состраданием, чтобы продолжить свои посягательства на нее. Но хотя он уже и раньше смутно догадывался о сходстве между своей тогдашней тактикой в отношении Мириам и нынешней тактикой Доры по отношению к нему, это сравнение не доводилось в его сознании до логического конца. Жизненный инстинкт еще отталкивал от себя грозное умозаключение. Он писал ей короткие письма, в которых последовательно и упорно избегал выражений, говорящих о его нетерпении или о том, что он сомневается в ней.
Дни шли за днями, и он вспомнил давнее наблюдение, сделанное еще во время войны: дни, наполненные страданием, не кажутся более долгими, чем дни, проведенные в радости.
Перед своим отъездом в Америку Дора должна была вернуться на юг, чтобы проститься с Жилем. Ее письма становились короче, но и нежнее. Она извещала его, что "все понемногу улаживается", что "Перси начинает понимать". Чувствуя, что близится отъезд, а с ним и ее освобождение, она испытывала неодолимое желание — и, пожалуй, даже каприз — подарить Жилю последнюю радость ценою последней лжи.
Она приехала раньше, чем обещала. За два дня до того он отправился в Канны и от радости, довольно, впрочем неглубокой, которую ему доставила ее телеграмма, сообщавшая, что "все решено между Перси и ею", он переспал с первой попавшейся шлюхой.
Внезапно он полностью переменился, к нему вернулось то состояние духа, от которого он за многие месяцы совершенно отвык. Он смотрел на себя в зеркало и слышал, как произносит вполголоса слова, исполненные самого дешевого цинизма: "Я ее поимел" или "Дело в шляпе". Когда она приехала, он ощутил, что происшедшая с ним перемена усиливается. Напряжение отпустило его, он был способен бросать на нее насмешливые и даже критические взгляды; он теперь видел, что она не слишком красива, что она выглядит старше своих лет и что у нее бесформенный и чересчур красный нос. Она ввела его в курс событий. Перси добился своего отзыва в Штаты. Благодаря вмешательству ее влиятельной семьи удалось решить все проблемы, и он получил в госдепартаменте хорошую должность. Она с дочерьми поедет к своей матери в Виргинию. Но самое главное вот в чем: достигнута договоренность, что если через полгода она не откажется от своего намерения, Перси даст ей развод.
Она казалась счастливой, и, слушая ее уверенные речи о будущем, которое ожидает их обоих, Жиль глядел оторопелым взором назад, и перед ним возникало отчаянье, которое наползало на все эти прошедшие недели чудовищным ящером и одну за другой расплющивало их своей отвратительной тяжестью.
Он был по-прежнему словно пришибленный. Он продолжал видеть все окружающее в свете того страшного открытия, которым он был потрясен и убит, когда прочитал две ее телеграммы, полученные вначале в Париже. Разлука с течением времени становится ядом или, наоборот, надежным исцеляющим средством: теперь плоть Доры казалась превратившейся в какую-то совершенно другую, неведомую субстанцию, что делало женщину далекой и недостоверной. Теперь у него и в мыслях не было ее хотеть. Он сравнил все эти отсрочки, которые он уже вытерпел и которые ему еще предстоит вытерпеть в будущем, с бесконечно откладываемой помолвкой в буржуазном семействе, и она увидела в его глазах иронический блеск. Он и не пытался его скрыть. Это ее потрясло, но она ничего не сказала.
В разговоре был довольно осторожно затронут и вопрос о будущем. Что он собирается делать?
— Вы заняты тем, что пишете книгу — сколько бы не уверяли меня, что это всего лишь заметки. Из заметок создается книга. Вы хотите мне сделать сюрприз.
Перед ним был стол, за которым он в самом деле писал.
— Книга... Речь идет совсем о другом, — ответил он, с трудом сохраняя терпение.
У него больше не было никакого желания что бы то ни было ей объяснять. Она никогда ничего не узнает о том, как он мучился эти последние месяцы. Ему совсем не хотелось с ней говорить об этом.
— Так что же в конце концов вы будете делать все эти полгода?
— Я думаю, что поеду в Марокко, на юг, как можно дальше на юг. Она видела, насколько он изменился, но была вполне этим довольна;
вся ее нынешняя удовлетворенность объяснялась сладостной мыслью о близящемся разрыве с Перси. А с Жилем ей бы хотелось еще поиграть в ту игру, которая когда-то ее восхитила, — строить вместе планы на будущее. Для него эти планы были так же горьки, как разлука.
Она говорила не об одном будущем, их ожидавшем, а сразу о двух — о более близком, которое представлялось ей очень кратким, и о более отдаленном, которому вообще не будет конца. Щебеча обо всем этом, она тешила себя мыслью о том, что она будет теперь гораздо свободнее пользоваться
