Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
В его голосе слышался треск рухнувшего здания. Она смотрела на него с настойчивым любопытством. Со вчерашнего дня она с удивлением спрашивала себя: "Разве я хоть раз причинила ему зло? Нет, он меня не любил, он меня не любил". Она с горькой радостью ухватилась за эту мысль, значит, он ее никогда не любил. Никого не любя, никем не любима, она тем более была свободна, восхитительно свободна в своей жизни. Но от этой мысли ее пробрала холодная дрожь; она предчувствовала, что настанет день, когда эта дрожь заморозит ей в жилах кровь.
Не глядя на нее, он какое-то мгновение молчал с мрачной, сатанинской гордыней в глазах и уголках рта, гордыней бесповоротного конца. Потом медленно проговорил:
— Я тебе сейчас скажу о себе такие вещи, что тебе больше не в чем будет себя упрекать, не в чем угрызаться совестью, не о чем сожалеть.
Она снова почувствовала любопытство, и оно снова было ему отвратительно. "Что я ей сейчас наплету? — спросил он себя. — А! Неважно, через секунду я наверняка придумаю что-нибудь сногсшибательное".
И он, в самом деле, начал говорить, как говорит, сидя перед экзаменатором, студент, который сам удивлен, что столько неожиданно интересных вещей вываливается из его совершенно пустой головы. В то же время он бы возмущен
отвратительным любопытством этой женщины, которая, несомненно, говорила себе: "Он пьян, воспользуемся этим, чтобы все выведать".
— Так вот... - начал он. И тут его осенило. — Впрочем, я и так собирался обо всем этом сказать, я бы тебе все это выложил перед самым твоим отъездом.
Она посмотрела на него с притворным недоверием, чем лишь подхлестнула его.
— Вначале я ощущал вожделение не столько к тебе, сколько к твоим деньгам. Если бы у тебя не было денег, я не обратил бы на тебя никакого внимания, потому что находил тебя безобразной. С женщинами меня связывали только деньги. Я в женщин не верю, не верю, что у них есть душа. Как только они ко мне приближаются, я в страхе бегу от них прочь. Я женщин боюсь, я опасаюсь женщин.
— Однако ты мне много раз говорил о моей душе, — сказала она с гневным упреком, одновременно ощущая и испуг, и недоумение, из которых снова рождался нешуточный интерес.
— Да, издалека твоя душа — это чудесный мираж, а вблизи она — маленькая серая мышка, которая мне внушает нелепый страх и заставляет влезать на стол. А теперь уходи.
— Из всего того, что ты мне сообщил, я ничего нового не узнала, — сказала она. Говоря это, она видела, насколько ничтожны были все ее подозрения насчет характера Жиля. У нее — как и у него — было такое чувство, что она спасовала перед трудностями, который существовали лишь в ее воображении.
Он тем временем думал: "Я ей сказал: уходи. Сейчас она уйдет. Я не верю, что она уйдет, но однако, это несомненно: сейчас она уйдет. Даже перед гильотиной человек не может поверить в бесповоротность судьбы".
Она сказала ему:
— Я ухожу. Ты будешь жить. Ты полюбишь другую. Эта банальность вернула ему мысль о револьвере. Они обменивались бессвязными фразами.
— Возьми машину, я вернусь пешком.
— Нет, — сказала она. Я найду машину в ближайшей деревне. Она удалилась. Он позволил ей удалиться.
Он остался один со своим револьвером, но он знал, что и на этот раз им не воспользуется. Засевшая внутри боль была настолько мучительной, что он тут же о револьвере забыл.
Мощной волной его затопила ненависть к ней. Жить, больше некогда не увидевшись с нею, вот что станет отмщением. Он все еще жил под знаком самоубийства, которое всегда есть мщение, злопамятство, детская обида или черная магия.
Он шел к своей машине и бормотал:
— Определенно поеду в Италию.
Однако Дора стояла за деревом, надеясь и опасаясь, что он застрелит себя; увидев, как он отъезжает, она почувствовала, что обманулась в своих надеждах, но одновременно и успокоилась.
Странное, похожее на сожаление чувство, которое могло длиться всю жизнь, охватило ее.
XVI
Соглашаясь с Жилем, что между ними все кончено, Дора считала, что действует по зрелом размышлении. Да, конечно, она в течение многих часов безостановочно кружила по комнате; но у человека, который впал в истерическое состояние, часом ли больше, часом ли меньше мечется он в поисках выхода, отношение к сути вопроса от этого никак не меняется, и возбуждение, даже если оно тянется очень долго, все равно останется возбуждением. Ею руководила прежде всего досада: с момента своего возвращения на побережье она полагала, что Жиль стал ее меньше любить. Из-за этого она на какое-то время забыла, что в глубине души у нее давно уже зрела идея его покинуть. И все прежние основания для этого решения, которые она ему изложила, были уже не те, что управляли ее поступками в данный момент.
Теперь она была в ужасе от того, что натворила. Возвратившись в Канны, она хотела тут же снова отправиться в Жилю и крикнуть ему, что все это неправда. Но она не сдвинулась с места.
"Там, совершенно один в этом доме, Жиль убивает себя", — эта мысль мучила ее всю ночь. Утром она не выдержала, взяла машину и отправилась к Жилю.
Он и вправду уехал, всерьез, со всем багажом, никому не сказавши куда. Опустевший дом обрел странный и по-новому привлекательный вид; ее удивило, что у нее так и не нашлось времени как следует им насладиться. Она вернулась к себе, растерянная, сбитая с толку; отныне жизнь ее пошла спокойно и пресно. Образ Жиля в ее глазах как-то сразу начал вновь наливаться самостоятельной и таинственной силой, в нем опять появились черты, какие ее влекли к нему в Биаррице. И в своей нынешней свободе она плотски желала его так же неистово, как в первый день их знакомства.
В Париже она снова нашла своих дочерей. Все эти месяцы она не переставала внимательно к ним относиться, ей никогда не приходилось заставлять себя быть хорошей матерью. Но сейчас она впервые почувствовала принуждение. Дети увидели, что она грустна, и окружили ее заботой. Старшая лишний раз доказала, что они ясно понимают происходящее.
— Если бы мсье Гамбье был здесь, ты не была бы такой грустной. Где он?
Дора ощутила вдруг радость. Да, он вернется в Париж, и она увидит его. И все образуется.
