Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

Она раньше часто говорила Жилю, что очень хочет, чтобы он приехал в Соединенные Штаты. Об этой поездке она говорила как о некоем откровении, которого ему не хватало и которое совершенно перевернет его взгляды на жизнь. Прельщенный и недоверчивый, скромный и высокомерный, он лишь покачивал головой. Накопив опыт близкого общения с некоторыми американцами, он в конце концов пришел к выводу, что эти люди оказались не в силах отделаться от той духовной дряхлости, который они прихватили с собой из Европы, и что, напротив, они сберегли самые обветшавшие элементы европейской культуры, сохранили только тот отвратительный и утративший всякую силу современный миф, который составлен из рационализма, механицизма и меркантилизма. Все его американские друзья представлялись ему людьми скорее аффектированными, чем надежными; казалось, что все они одержимы каким-то непонятным и беспредметным неистовством. Короче говоря, молодость была для них, так же как и для европейцев, уже в прошлом, и тут были бессильны все эти ученые заклинания, к которым они с таким легковерием прибегали, чтобы вызвать, за отсутствием богов, нелепые призраки счастья. Мой милый старина Карантан, боги давно уже умерли.

Жиль не верил в чудо, которое она ему обещала; он верил, что скорее именно он поможет ей познать чудо, подводя ее к начальным истокам, таящимся в потаенных глубинах древнейших цивилизаций. Здесь их давно ужа разделяло полнейшее непонимание, которое, будучи самым затаенным, явилось, быть может, причиною всех остальных.

Это непонимание не замедлило обнаружиться, когда Дора произнесла неосторожную фразу. Она снова стала ему рассказывать о старом колониальном доме, в котором жила в Виргинии ее мать.

— Когда мы с вами будем жить в Виргинии... — ничтоже сумняшеся сказала она.

Он от неожиданности привскочил. Такого оборота он не предполагал. Он вдруг обнаружил, какая ему угрожает судьба. С Дорой у него произойдет то же самое, что было с Мириам: он попадет в духовную зависимость от нее, потому что сперва окажется в зависимости материальной. Там, где были деньги, там была и родина Доры, там же должна была быть и его, Жиля, родина. Он вспомнил, как в течение нескольких дней он вожделел когда-то денег Доры — почти так же, как некогда денег Мириам. Вероятно, он этим все и испортил.

— Но у меня и в мыслях никогда не было навсегда переехать в Америку. Не думаю, чтобы я смог там остаться надолго.

Это было не то, что он хотел ей сказать, это было слишком прямолинейно, потому что, несмотря на свои предпочтения, он вовсе не был лишен любопытства и симпатии ко всему остальному, и был способен принять участие в самом невероятном эксперименте. Американскую атмосферу он перенес бы, конечно, легче и проще, чем соседство с курильщиками опия или с нелепой анархичностью "Бунта". Так что непреклонная интонация, прозвучавшая в его выкрике, поразила его самого не меньше, чем Дору.

Они помолчали. Растерявшись, он даже не пытался смягчить впечатление от своих слов и бездумно смотрел на расстилавшийся вокруг изящный и скромный провансальский пейзаж. И ему показалось, что он сейчас передал в дар этому пейзажу свой разрыв с Дорой.

XV

Последний день наступил. Дора должна была уезжать. Было условлено, что вслед за нею Жиль тоже вернется в Париж. Накануне они занимались любовью, единственный раз в этот день. Они лежали нагие в пустынном доме, когда внезапно послышался чей-то голос; они замерли. Кто-то шел к дверям комнаты, которые оказались незаперты. Чтобы остановить эти шаги, Жилю пришлось заговорить. Последовала нелепейшая беседа с каким-то поставщиком, который, увидав, что входная дверь открыта, вошел в дом и начал бродить по комнатам. Дора и Жиль обменялись смущенными взглядами и отодвинулись друг от друга.

Этот случай произвел на Дору сильное впечатление, и на другой день она пришла на маленький пляж, где у них было назначено свидание, с таким лицом, что Жиль сказал себе: "Э, да у нее начнется сейчас острый приступ порядочности".

— Я никогда не смогу бросить своих дочерей, — сказала она. Жиль резко ее перебил:

— Не надо говорит о своих дочерях, говори о себе.

— Вот тебе раз! Ты меня больше не любишь?

Жиль и сам не раз задавал себе этот вопрос после той телеграммы, в которой она сообщала ему, что все улажено. И в эту минуту лукавый бесенок нашептывал ему: "Тебе будет мучительно тяжко, но завтра ты будешь ехать в своем автомобиле один. По дороге в Италию или в Китай. Перед тобою весь мир".

И однако ужасная боль переворачивала ему все нутро, боль такая же сильная, даже еще сильнее, чем та, что терзала его в Париже после первых ее телеграмм.

— Слушай, Дора, между нами все было кончено уже тогда, когда ты телеграфировала мне в Париж. Все, что ты сделала потом, отвратительно. Так что все кончено.

У него в кармане был револьвер, что придавало его горю чудовищную комичность, ибо он знал, что не воспользуется им.

Она смотрела на него с таким настойчивым любопытством, что оно казалось ему непристойным и напоминало о том похотливом влечении, каким горели: ее глаза во время первой их встречи в гостиничном лифте. Но она в то же время судорожно рыдала:

— Я тебя люблю, я тебя люблю.

Она говорила это искренне, она безумно сожалела, что он от нее ускользает. Он чувствовал, что его собственное лицо искажено нелепой гримасой.

Таким же голосом она продолжала:

— Наша любовь невозможна, ты сам это знаешь. Нас слишком многое разделяет.

— Но против любви всегда ополчается целый мир.

Он понимал, что недостаточно сильно ее любил. Он должен был взять ее силой, насильственно увезти подальше от Перси. Все на свете решает лишь сила — в любви, как и во всех прочих делах. В эти дни его испугала ее семья, ее деньги, ее Америка. Потому что он ее мало любил, недостаточно любил.

— Наша любовь невозможна. Я однажды уже тебе это сказала. У меня для этого не  хватает сил, я не могу.

Он знал: если она оказалась слабой, это случилось потому, что сам он не был достаточно сильным. Женщина такова, какой ее делает мужчина. От этого не уйти. Но эта неизбежность была ему омерзительна.

Тогда он отказался от нее с грубой дикарской решительностью, тем более страшной, что он отказывался от самого себя:

— Нет, в самом деле, между нами любовь невозможна. Для тебя невозможно меня любить. Ты правильно делаешь, что