Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— А обо мне ты вообще не думала — не то что час, даже минуту. Она взглянула на него, и в глазах у нее мелькнул коварный огонек Она
рада была воспользоваться протянутой Жилем рукой помощи, чтобы немного выкарабкаться из лжи.
— Это верно, и это ужасно. Думала, наверно, в течение часа, не больше, а потом...
Где-то глубоко внутри в нем жило еще одно существо, оно внимательно наблюдало, зорко вглядывалось, разгадывало загадки, подмечало подробности, точно ангел Господень в день Страшного суда. Но все это было запрятано в дальних глубинах души, а на поверхности обнаженные нервы жадно ловили малейшую тень надежды.
— А потом? — спросил он, словно выпрашивая подаяние.
— Потом, когда я осталась одна, я снова подумала о тебе. Я увидела, что ты погибаешь, и мне захотелось завыть.
Он был растроган и даже ощутил нечто вроде самодовольства.
— Я почувствовала, что не смогу обойтись без тебя, что это меня убьет.
— И тогда? — спросил он, словно ребенок, который с нетерпением ждет продолжения сказки.
— Тогда?
Ничего определенного не появилось в глазах Доры.
— Тогда на следующее утро...
— Да, ты послала мне телеграмму о полном разрыве. Я не понимаю.
— Я отдала ее гостиничному портье ровно в полночь. А утром я не выдержала и послала тебе вторую телеграмму.
Жиль сделал вид, что не улавливает смысла в этом признании: ведь она могла еще до утра отменить эту проклятую телеграмму.
— И потом? Ты опять поговорила с ним и сказала ему, что за ночь решила все заново?
В ее глазах по-прежнему ничего определенного.
— Да... Я сказала ему... что за ночь я поняла, каким ужасным несчастьем для меня было бы тебя потерять, и что я не верю в свою способность вынести это... Я попросила его проявить ко мне хоть капельку жалости.
— А потом?
— С ним снова случился ужасный приступ. На этот раз страшного гнева.
— Я не люблю тебя! — вскричал Жиль.
На секунду она замерла в нерешительности, потом снова вернулась к своему повествованию.
— Он сказал, что накануне вечером я обманула его, что покинуть тебя я обещала лишь для того, чтобы выиграть время. Он сказал, что отберет у меня детей.
Она опустила глаза. Жиль почувствовал себя обезоруженным и жалким. "Что она так уж цепляется за детей? Пора бы поставить на этом точку".
Взглядом он умолял ее рассказывать дальше. Дальше? Она скоро уедет в Америку вместе с Перси, который подал уже прошение об его отзыве в Штаты.
Это мгновенно отозвалось в его сознании мыслью: "Я знаю, я знаю, что все погибло".
— Когда ты уедешь? — спросил он спокойно.
— Через месяц или два, когда там подыщут для Перси замену. По прибытии я тут же куда-нибудь уеду одна, с дочерьми. Так что, как видишь, все складывается хорошо, я тебе всегда говорила, что мне нужно побыть в Америке несколько месяцев одной, чтобы добиться от Перси согласия на развод. Это займет много времени, но у нас с тобой хватит сил, чтобы ждать, мы будем близко друг к другу, ты будешь знать, что я всегда с тобой рядом. И время пролетит незаметно.
Она говорила с ним, как говорят с больным ребенком, который, наверно, умрет, говорила медленным голосом, с наигранными модуляциями, с переходом на шепот, с легким усыпляющим присвистом. Жиль не знал, спит он или
проснулся; во всяком случае, он жил сейчас во сне, и все его чувства были заторможены. До его рассеянного внимания долетали фальшивые интонации ее слов. Он допускал, что любовь их была уже не от мира сего. Поэтому все, что говорила сейчас Дора, звучало как дань уважения, обращенная к их прошлому, как культ воспоминаний, что само по себе было приятно и ценно. Он и не подумал смеяться на ее словами; слышать он их слышал, но его мысли были заняты другими, более важными проблемами.
— Да, — сказал он, — но разлука — это единственная вещь, которую невозможно простить.
Он произнес это словно бы машинально, без малейшей тени упрека, что очень испугало ее. Она ощутила в нем психический надлом.
Кроме того, Жиль тоже сообщил ей неожиданную новость: оказывается, он попросил предоставить ему отпуск на один год и получил его. Она посмотрела на него, испуганная еще больше.
— Я никогда не вернусь больше на Кэ д'Орсе, — сказал он. Я давно хотел оттуда уйти. Я остался там из-за какого-то небрежения к себе.
— Но что ты станешь делать?
— Я об этом много размышлял — у меня теперь все больше и больше пищи для размышлений. Я должен уехать.
— Да, это правильно, я как раз хотела просить тебя об этом: ты не можешь оставаться в Париже, моя жизнь с Перси сделалась бы невозможной.
Ее голос сочился медом. Жиль выразил свое согласие кивком головы.
— Поезжай на юг, я к тебе приеду туда. Мои дочери еще там, мне надо будет их забрать.
Сон продолжался: посреди великого горя: вдруг возник островок великого счастья: он, возможно, еще увидит ее.
Она не переставала изумляться: он был поразительно мил и послушен. Она ощутила это с такой остротой, что испытала легкое головокружение. Ей на миг приоткрылось, что в этой своей податливости он просто прячется от нее; он был смертельно ранен, он больше в нее не верил. И притом, однако, лучезарная улыбка при мысли, что на юге он снова увидится с ней.
Он поднялся. Он почти не смотрел ей в глаза, не отрывая взгляда от нижней части ее лица — вероятно от ее рта, словно пытался припомнить нечто такое, что он когда-то знал.
— Мне нужно идти, — сказал он.
— Да, — сказала она, — мне тоже пора возвращаться.
Она шагнула к нему, будто хотела, чтобы он ее поцеловал. Он ее обнял, оказалось, что он может держать ее в объятиях только как эфемерную тень. Он плакал. Он заметил, что плачет почти не переставая. Это был единственный раз, когда его сознание на миг прояснилось. Он подумал : "Как, должно быть, я ей противен".
Он ушел, не повидав Антуанетту, которой не было дома. На улице его ждало успевшее передохнуть страдание; со свежими силами оно вцепилось в него.
XIV
Жиль снял маленький дом на мавританском берегу. Там он казался в полном одиночестве. В окрестностях у. него были друзья, но ни за что на свете он не стал бы с ними встречаться: он не хотел
