Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Жиля била судорога отчаяния, непрерывная, однообразная. Ему не хватало дыхания, под непомерной тяжестью нравственной муки задыхалось все его тело. Нравственная мука перешла целиком, без остатка в муку физическую. Если одна от другой на какой-то миг отличалась, то через мгновение их волны опять перекрывали и захлестывали друг друга.
Тогда Жиль поверил, он чудеснейшим образом, абсолютно и безоглядно поверил. Он поверил в нее и, поверив в нее, поверил в себя, чего с ним в жизни до сих пор никогда не случалось, если не считать отдельных мгновений на фронте или с Алисой.
Всей своей тяжестью он опирался на Дору, но в то же самое время он полагал, что она всей своей тяжестью опирается на него и получает от этой поддержки решающую силу. В жизни каждого человеческого существа наступает момент, когда оно щедро и весело изливает свою песнь; от него исходит тогда величественный клич, монотонный и при этом способный к любым модуляциям. Человек тогда верит, он верит в жизнь, он ей целиком отдается. Он приносит другому человеческому существу замечательную и единственную в своем роде сладкозвучную гармонию, дарующую счастье.
Теперь Жиль ни во что уже больше не верил. Никогда ему больше не жить так, как он прожил это счастливое время; беспощадный удар пришелся по тому самому главному, лучшему, что в нем когда-либо было. Язва несчастья гнездилась в его нутре. Жиль больше не верил... Нет, кое во что он еще все-таки верил. Он верил в небытие. Странная иллюзия, странная вера. Он верил в смерть, которая станет небытием. Культ нелепый и сладостный, сулящий тому, кто страдает, отдохновение и покой.
Он тихо сказал себе: "Я убью себя, я убью себя". Он себя убаюкивал этой ласковой фразой. Поскольку небытие невозможно вообразить, он, презиравший некогда мсье Фальканбера за такую иллюзию, предчувствовал теперь, что за этим словом скрывается окутанное туманом безмятежно спокойное, укромное место, пасмурная погода осенней Бретани, нескончаемый полусон. "Я убью себя". Он не знал, что эта идея, засевшая в его душе, была идеей отмщения. Самоубийство — тоже древняя, извечная месть, молитвенный жест побежденного, извергающего на победителя свою кровь. Убив себя, он навсегда поселится призраком в сознании Доры. Она никогда не сможет его забыть. Бесконечно возрастающее буржуазное благодушие ее жизни никогда не сумеет одолеть мимолетность этого лукавого духа.
Благотворная идея самоубийства помогла ему снять мучительное напряжение. Но боль все же еще сидела внутри. И продолжала там по-крысиному чем-то похрустывать.
Кажется, человек полностью ослеплен своим страшным страданием, но это не так. В тот миг, когда он убивает себя, он знает, что делает, он себя видит совершающим это; было бы, пожалуй, точнее сказать, что он в тот миг делает выбор. Жиль сделал свой выбор: он убьет себя на глазах у Доры. Возможно, в этом проявилось его внезапное и сокровенное намерение освободиться от нее. В то время как ему не следовало отвечать ей, он ответил; когда ему не следовало мчаться в Канны, он помчался туда. Он не мог не знать, что отношения между мужчиной и женщиной сводятся в конечном счете к тому, чья сила или чей авторитет возьмут верх; таким образом, покупая билет в спальный вагон до Канн, он выворачивал ситуацию наизнанку; он уже не был тем оскорбленным мужчиной, с которым несправедливо обошлись и который гордо удаляется, загадочный, увенчанный ореолом испытания; он становился существом униженным и молящим.
Ни за что на свете он не пошел бы на ухищрения, не стал бы ловчить, искать обходные пути, добиваясь каких-то для себя преимуществ. Он всегда испытывал отвращение к необходимости завоевывать ее; вот почему, когда миновали первые после их сближения дни, в течение которых он несколько рисовался, повествуя о себе с воодушевлением и подъемом, он стал с особым удовольствием заботиться о том, чтобы, мало-помалу сбрасывая с себя эти внешние оболочки, предстать перед ней со всей переменчивостью и сложностью своей натуры и показать ей, что он бывает и возвышенным, и подлым. Еще немного, и ради того, чтобы лучше ее испытать и проверить, он бы начал, пожалуй, каяться перед ней в пороках и проступках, которых за ним вовсе не было. Не привыкший полагаться на ум и сообразительность женщин, он надеялся на своеобычность чувства одной и единственной из них: подлинное удовольствие он мог получать от абсолютного равенства отношений между сердцами. И теперь, когда при первом же испытании она дрогнула, он упрямо стремился устранить, убрать с дороги все то, что могло замедлить окончательный крах или, Боже упаси, превратить этот крах в позорную победу.
В Каннах он ее не застал, она вернулась в Париж, и он пустился в обратный путь. Он лучше теперь понимал, насколько был прав, когда, будто предвосхищая события, получал наслаждение оттого, что напрасно растрачивал деньги, напропалую и без надобности соря ими направо и налево. В жизни все растрачивается напрасно.
В Париже он позвонил ей по телефону, рискуя, что трубку может взять Перси. Она ответила ему испуганным голосом и была очень сдержанна. Идти к нему она не хотела. Тогда он в горячке придумал, что можно встретиться у Антуанетты, которой он тут же довольно бесцеремонно позвонил. Антуанетта рассеянно согласилась.
Они увиделись снова. Если бы кто-то оказался свидетелем этой встречи, он наверняка бы заметил, что теперешнее состояние обоих не имело никакого касательства к существу дела. Они едва взглянули друг на друга; каждый из них сейчас был только туго сплетенным пучком давно задействованных сил, был только равнодействующей силой. При прежних их встречах определенные слова и какие-то жесты имели несравненно больше значения, чем все то, что могло быть ими сказано и сделано сейчас.
Присутствие Доры сняло страдания Жиля; он был за это ей благодарен, как бывает благодарно животное, когда перестают его мучить. Так человек на последней стадии голода осыпает поцелуями руку
