Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

бы его за это Галан; но он поддался свой слабости, опять заплакал и, словно маленький, затих в материнских объятиях.

Спустя какое-то время он с горестной настойчивостью взглянул на нее.

— Ты мне веришь?

И увидел, что мать уже никогда не поверит ему. Она, вероятно, решила, что именно ложью обернулась стыдливость того странного типа, каким сделался ее сын. Непоправимое громоздилось вокруг него, подступая со всех сторон. С минуты на минуту он должен будет умереть.

— Конечно, я верю тебе.

В ее снисходительном взгляде сквозило любопытство.

— Я хотел бы тебе объяснить.

— Нет, ничего мне не объясняй. Немного позже... К тому же я и так тебе верю... Но ты видишь... Но ты видишь, мы окружены врагами. У твоего отца сейчас очень трудное время, вот почему...

— Да, он хочет, чтобы я уехал. Но куда? — он в растерянности посмотрел на нее. — Почему он хочет, чтобы я уехал? — с усилием продолжил он, не желая отступать от прежней линии поведения.

Мать солгала:

— Это я захотела.. Я не могу перенести, что как раз сейчас, когда отец подвергается таким нападкам, ты постоянно находишься среди людей, которые его ненавидят.

Она опустила глаза. Поль слабо запротестовал:

— Да, конечно, я для вас совершенно не в счет. Только с ним одним все считаются. Зачем ты произвела меня на свет? Выходит, я могу быть только сыном своего отца. Я не могу иметь собственного мнения.

— Когда ты вырастешь, ты сможешь. Но ты еще слишком юн... и выражаешь свои сомнения таким способом...

Взглянув на нее с бессильной яростью, он тут же на ней отыгрался.

— А ты? Разве ты его любишь? Ты хочешь, чтобы я был как ты, чтобы я зря принес себя в жертву, его не любя, лишь потому что он тот господин, о котором твердит толпа дураков. Нет, нет!

Она смотрела на него с испугом.

— Твой отец — человек необычайно добрый.

— Почему я должен его за это любить, я тебя спрашиваю. Разве ты не презираешь его за доброту к тебе? Надеюсь хоть, что ты его не обманула.

Эта жестокая бестактность возмутила ее.

— Я всегда испытывала к твоему отцу безграничное уважение, восхищение и признательность...

Она и в самом деле с великим тщанием следила за тем, чтобы не допустить к себе в сердце даже намек на какое-либо враждебное к мсье Морелю чувство, в котором ей было бы стыдно признаться. Малейшее лукавство все бы испортило в их отношениях. Она всегда держала свое сердце в чистоте, как хорошая хозяйка свое жилище, но эта безупречная стерильность не получала ныне той душевной отдачи, которой она всегда ожидала.

Слово "восхищение" особенно поразило Поля, который, услыхав его, ощутил сильную ревность и негодование. Можно ли всерьез восхищаться этим пошлым политиканом? Да еще полагать, что он много лучше ее? Это полнейшее ничтожество принадлежало в ее глазах к более высокому разряду. На как ей это сказать, не оскорбляя ее, не называя дурой? Его мать была дура. Правда, очень красивая, но все-таки дура. Дура и лицемерка. Весь мир с железной суровостью ополчался против него, лицемерие матери вкупе с лицемерием отца и лицемерием Галана и Каэля возвели вокруг него тюремную стену, образующую идеальный по форме и столь же идеально отполированный круг. Этой стене он мог противопоставить лишь свою бешеную злобу, свою клокочущую от 'бессилия ярость; в его сердце не прекращалась судорожная дрожь, и она изнуряла его.

Мать его гнала тоже. Ну что ж, он уедет, он и сам рвется отсюда бежать. Но в один прекрасный день он им всем отомстит, настанет день, когда он непременно что-нибудь вытворит. Человек может за себя отомстить, выбрать минуту, чтобы в отместку заставить живое существо страдать. О, какая это будет минута.

Мадам Морель видела, какая мучительная судорога терзает ее сына. Она испытывала величайший ужас, величайшее отвращение и величайшую жалость. В панике она кинулась к нему, прижала его к своей красивой, немного отяжелевшей груди.

Сначала он отбивался, потом опять разразился рыданиями. Весь этот мир, куда более сильный, чем он, сотрясал его плечи, разрывал его грудь. Потом мало-помалу нежное тело красивой женщины пронизало его; он оттаял и отдался восхитительному ощущению бессилия.

Он обрадовался, когда она заговорила с ним о частной лечебнице. Это опять будет кроткая нежность заботливо оберегаемого детства, прекрасное царство, за пределы которого ему никогда не следовало выходить.

XIII

Когда Дора отправилась с Перси и дочерями на юг, Жиль ощутил такой чудовищный ужас от Парижа, что ему стало невмоготу в нем оставаться. Что ему делать? Напиться? Слишком слабое средство. Изменить Доре? Это еще больше обострило бы ощущение одиночества и вновь возбудило бы ревность. Не говоря уж об отвращении. Он решил сменить обстановку, придумал похороны родственника в провинции, получил в министерстве непродолжительный отпуск и уехал в Лондон, где у него были хорошие друзья.

Но по прибытии в Лондон он их в городе не застал — они уехали в деревню. Он отправился к ним туда. Очаровательная пара. Но они, муж и жена, эти невероятно спокойные и ласково ироничные люди, могли только притворяться, будто верят туманным пророчествам Жиля — что некая комета пролетела по небу, что, возможно, на Земле снова наступит золотой век или что, наоборот, мир приближается к своему концу. Они терпеливо сносили его безумие и советовали ему вволю наслаждаться этим своим состоянием.

Не выдержав, Жиль снова вернулся в Париж, где его непременно должно было ждать хоть одно письмо от Доры, несмотря на то, что он строго-настрого наказал ей не писать ему, пока рядом с ней будет Перси.

Он нашел две телеграммы.

В первой, какую он вскрыл, говорилось:

"Первая телеграмма отменяется. Извини. Слишком несчастна. Не могу жить без тебя. Объяснила это Перси-. Извини. Отправляю следом большое письмо. Мой любимый. Дора."

Жиля охватила страшная, до сей поры неведомая тревога. Он разрезал другую телеграмму.

"Произошел разговор с Перси. Он сказал моя любимая. Обнаружила, что он меня любит. Причинила бы ему слишком сильную боль. Такое сделать невозможно. Следует отступиться. Буду всегда любить. Забудь меня".

Существовала только эта телеграмма. Единственная. Все шло прахом. Его, тридцатилетнего, охватило бесповоротное чувство, что он мертв, что он вообще никогда не жил. Могучая вера, которую он впервые в жизни недавно испытал, оборвалась, вышвырнув его в небытие. Целых полгода он верил, что сжимает в объятиях великолепные, мощные пласты