Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Жиль вспоминал скорее лес Лионса, нежели недавнюю сцену в Булонском лесу или первую минуту на лестнице отеля в Биаррице. Тогда, в гостиничном лифте, она и впрямь бросила на него взгляд, в котором было лишь яростное желание — при полном равнодушии сердца; но ей потом не раз доводилось дрогнуть и отступить под неожиданным натиском той сентиментальности, которая внезапно примешивалась к этому первому вожделению. Но было, было ведь так же и то, что она ему подарила, был трепет великой признательности. Ведь это она поначалу так упорно преследовала его. Ведь это она так боялась, что она ему не понравилась во время первого их объятия. Допустим, все это было только азартом все того же первого вожделения. Но потом она ведь крикнула ему на пляже: "Я хочу принадлежать тебе целиком!" И она отдавалась ему безраздельно, отдавалась целиком и полностью, когда лежала в его объятиях. Как же тогда надо это все понимать? Тогда, если все это было ложью, вселенной не существует. Вероятно, вселенная попыталась реализоваться, но не смогла этого сделать.
А он? Он всего себя отдал, не было ни одной, самой малой частицы его, которую он не бросил бы в этот огонь. Он вспыхнул и сгорел целиком, он отправился к ней в путешествие, чтобы не возвращаться обратно из пламени. Она знала, что он не сможет вернуться назад, она знала, что убивает его.
Внезапно все кончилось. Она и пяти минут не продержалась перед своим мужем. Что же произошло? О, все было просто, достаточно самого бедного воображения, чтобы это себе представить! Перси посмотрел на нее, как смотрят на ребенка, который захотел убежать из дому и поиграть в мальчика-с-пальчика. И она вернулась домой. Она всегда оставалась безропотно покорной своему супругу. Вот и все. Он крепко ее держал. Больше ничего тут не скажешь.
Значит, она любит Перси? Ах, слово "любит" было тут неуместно. Тут и речи не могло быть о подобных фантасмагория. Только в волшебных сказках бывает такое. Она замужняя женщина, покорная своему мужу. Присутствовал ли здесь социальный фактор, или все определялось характером? Но у Доры характера не было, следовательно все было как фиговыми листками прикрыто определениями социального толка; лишенная характера, она могла лишь остаться там, где была. По той же причине, по какой она однажды позволила Перси подчинить ее себе, она не могла и покинуть его. Стоило ему хоть раз привлечь на свою сторону общество, и он уже прочно держал ее в руках.
Все эти размышления были только короткими вспышками на фоне того чувства, которое он испытывал теперь постоянно: "Мне казалось, что существую, но я не существовал, значит, господствует небытие. Когда все кричало во мне о великом блаженстве, о наслаждении нежностью, даже не тогда, когда я ее обнимал, а когда видел, что она появляется на углу улицы, я был жертвой самой заурядной глупости. Даже одурманив себя наркотиками, я бы не оказался так же безнадежно и прочно во власти иллюзий". Красота теперь была уже только в статуях, а не в жизни людей. Но если красота была только в статуях, ее не было нигде, не было вовсе.
Но и эти слова иссякли, он был занят только своим горем. Он страдал. Страдание полностью овладело его телом, которое все трещало от боли, никогда не раскалываясь до конца.
В тот же день Жиль получил от Доры объявленное в телеграмме письмо. Оно было написано по-английски. Он впервые читал написанное ею письмо. Его удивила банальность ее почерка и стиля — такими были все женские письма, которые он получал в своей жизни, за исключением, может быть, писем Алисы. Угловато и весьма неловко, весьма невыразительными словами Дора рассказывала ему о том, что произошло сразу же после ее приезда в Канны.
Она утверждала, что тоска, охватившая ее из-за разлуки с любовником, неожиданно подтолкнула ее к разговору с мужем. Она заявила ему напрямик: "Перси, я сильно изменилась за последнее время. Я больше не могу с тобой жить. Дай мне развод." Физиономия у Перси вытянулась, и он спросил: "И кто же здесь замешан?" Она растерялась; она надеялась, что он будет обезоружен нахлынувшими на него чувствами и не рассчитывала на такой вопрос. Поэтому она не удержалась и ответила: "Жиль Гамбье". А он тогда сказал-"Никогда".
Затем Перси перешел в контратаку и закатил ей мелодраматическую сцену, изобразив растроганность и умиление. Он обвинил себя не в том, что он не любит ее, а в том, что не умеет выразить ей свою любовь, не в том, что он слишком суров, а в том, что слишком робок; он обвинил свой замкнутый характер, от которого сам он страдает не меньше, чем она. Но горе, которое он испытал теперь, разрушит все барьеры между ними. В будущем у них все пойдет лучше.
Читая этот бесцветный, лишенный всяких оттенков рассказ, Жиль ловил себя на горьком ощущении своего сообщничества с Перси и отчетливо себе представлял его быстрые и ловкие маневры. Дора, никогда не слыхавшая от него и четвертой доли подобных фраз даже во времена ухаживанья за нею, была потрясена. Он заплакал, она разрыдалась.
Жилю вспомнилось, что в последние месяцы своей совместной жизни с Мириам он тоже плакал.
Дора повела себя поразительно трусливо и подло. Она поторопилась завести с мужем этот разговор, и тот, спровоцированный ею, сразу же встал между ней и ее любовником. Она вышла из своего всегдашнего оцепенения лишь для того, чтобы упрочить ситуацию, в которой ей никогда больше не придется ничего предпринимать.
Однако заканчивалось письмо уверениями в любви. Она сообщала ему, что ночью, оставшись одна, она ужаснулась, вспомнив, что пообещала мужу отказаться от своей любви к Жилю... Таким образом, она признавалась, что не задумываясь принесла его в жертву; как он хитро повел себя, этот Перси, решив ни слова не говорить о своем сопернике... и тем самым легко и просто отделил ее от Жиля... Жиль был этим особенно уязвлен. Это место в письме оказалось невыносимо мучительным для него. С жестоким бесстыдством она выставляла напоказ убожество
