Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

Он помахал Жилю рукой, словно виделся с ним накануне. Но Жиль знал, что его опекун ломает комедию, изображая безразличие и озорство, что он на самом деле страдает, оттого что Жиль стал очень редко наведываться к нему в Нормандию. Как воспримет он очередную выходку "Бунта"? Надо думать, она вызовет у него отвращение, но зато он познакомится с Дорой.

И Дора с ним познакомится.

— Взгляните вон на того старикана, белого с розовым, — шепнул Жиль.

— Именно таким я представляю себе вашего опекуна.

— Это он и есть.

— Ура!

Кажется, впервые за то время, что они начали вместе бывать на людях, Дора немного разобралась, что к чему.

— Правда, хорош, а?

— Да!

— А другие?

— Ох, Жиль, это какой-то кошмар!

— Правые и левые — одни других стоят?

— О да! Просто несчастье! Знаете, кого они мне напоминают, эти французы? Poor white[4] в наших южных штатах. Словно какая-то непонятная сила отняла у них все, чем они обладали.

— Да, французы теперь позволяют, чтобы ими командовал невесть кто, прибьшший сюда неизвестно откуда. Достаточно посмотреть на татарские рожи, там вон в углу. Эти типы приехали из Галиции. Евреи и прочий сброд. В Париже они развращаются и развращают Париж. Их присутствие приводит в отчаянье французов правого толка и заставляет неистовствовать левых французов. Те, кому понятна опасность, не решаются ничего предпринять; по-видимому, они не чувствуют себя в силах руководить собственной страной; те же, кто этой опасности не понимает, во все горло вопят, требуя смерти для всех, кто не согласен с ними. Такова позиция моих друзей. Хорошо по крайней мере хоть то, что смерть провозглашается во всеуслышание. Заслугой "бунтарей" станет, может быть, то, что они испустили младенческий вопль, по которому можно судить о том, что старец снова впал в детство.

Жиль говорил, полу отвернувшись от Доры, говорил с горячностью, в которой была слышна неуверенность. Он знал, что она смотрит на него, стараясь не показать своего отвращения и ужаса; ей только что впервые открылось, что он всегда был другим, что он не похож на того человека, каким она его себе представляла." Сейчас я делаю все для того, чтобы ее потерять". Он нашептывал про себя этот рефрен, и если у него при этом тоскливо щемило в груди, то раз­ве лишь самую малость, ибо в эту минуту он был целиком поглощен той драмой, которая зарождалась сейчас в их взаимоотношениях.

На маленькую эстраду вышло несколько старцев, по-видимому очень важные персоны. И среди них Бонифас Сен-Бонифас, герой и виновник праздника. У него были длинные желтоватые волосы, красный нос и остекленелые глаза.

Ужасающего вида литературная дама сочла себя вправе представить юбиляра почтеннейшей публике. Эта старая карга в своих траченных молью мехах и со всклокоченной шевелюрой, выбивавшейся из-под шляпы жидкими клочьями, выставляла напоказ орден Почетного легиона.

Во Франции его теперь не имеют, пожалуй, только собаки, да и те очень скоро получат.

Дама держалась со злобно-восторженной миной хронических неудачников, которые полагают себя знаменитыми, однако не слишком в этом уверены и исполь­зуют малейшую возможность, чтобы хоть немного покрасоваться на публике.

Она начала свою речь в том расплывчатом и чувствительном стиле, который присущ большинству женщин и негров: "... Наш друг Бонифас Сен-Бонифас — это самая чистая и самая сокровенная слава Франции..."

—  И твой геморрой, старая шлюха, тоже ее сокровенная слава!

Этот выкрик, брошенный в зал торопливым и перепуганным голосом, которому страшно хотелось прозвучать издевательски, произвел на публику такое же впечатление, как если бы на нее с потолка неожиданно хлынула сот­ня ушатов холодной воды.

Всполошившиеся простаки, как по команде, побледнели, и в оцепеневшем от ужаса зале отчетливо прозвучал голос Доры, шепнувшей, пожалуй, несколько громче, чем следовало:

—  What did he say?[5]

Жиль нервически хохотнул; гул голосов нарастал, доходя до чудовищной громкости. Дама, вынашивавшая в себе сокровенную славу, состроила на мгновение мину рассеянной девочки, после чего опять превратилась в мегеру-консьержку, которая превосходно может за себя постоять в каждодневной битве с жильцами и вполне профессионально управляется с метлой и шваброй.

—  Просто невероятно — услышать на собрании французских поэтов подобные непристойности. Как можно во Франции...

—  Долой Францию! — раздался чей-то фальцет.

—  Да здравствует тяжеловесный и неповоротливый германский дух! — подхватил эстафету еще один тявкающий голосок.

—  Полноте, господа! Все мы здесь братья по поэзии... Выпрямившийся во весь рост Сен-Бонифас беспокойно жевал свою вставную челюсть.

Внезапно один молодой паренек, которого Жиль знал как одного из самых преданных и фанатичных адептов Каэля, тот, которому Каэль обычно поручал самую неприятную и тяжелую работу, взлетел на трибуну. Но не по собственному почину — его вознесли туда толстенные, поросшие рыжей шерстью кулаки Карантана.

— Ну, объяснитесь-ка, мальчуган! — прогремел на весь зал его голос.

Жиль возмутился, а Дора, которая в момент забыла все слова, кроме английских, вскричала:

— That's the thing to do![6]

Паренек совершенно не знал, что ему говорить. По его физиономии градом катился пот, и, пребывая в полнейшей растерянности, он не нашел ничего лучшего, как показать даме язык. На что дама, стоявшая от него в трех ша­гах, крикнула, не позволяя себя фамильярности:

— Мне просто вас жаль, постреленок! Посмотрите, какой отборный самец! Женщины в зале истерически взвизгнули.

Их визг утонул во всеобщем гаме. Сотни перекрывающих друг друга криков и десятки ожесточенных стычек, вспыхивающих в разных концах зала, — все разразилось одновременно.

Каэль, поддержанный с фланга Галаном, приступом взял трибуну и, обращаясь к своим, возгласил:

— Дайте ей говорить! Послушаем, что эта идиотка может сказать о Сен-Бонифасе, который некогда написал: "Я задушу всех богов, тщедушных детей человека ".

Жиль поглядел на Дору, которая с разинутым ртом уставилась на Каэля. Конечно, Каэль выглядел куда импозантнее, чем его свита, но какое ребяческое высокомерие! Огромная голова, которая над отмеченным непомерной гордынею лбом как будто удваивалась за счет обильной, страдающей манией величия шевелюры. Под этим лбом светились широко расставленные, редкой красоты глаза. Внушительных размеров и грубо подчеркнутые нос, губы, зубы, подбородок, крупное массивное тело, запущенное и неопрятное, точно здание, ранним утром покинутое бригадой рассеянных каменщиков, — все говорило об одухо­творенности, избыточной и болезненной.

— С вашего разрешения или без него, но я продолжу! — воскликнула дама. Все "бунтари", что сбились в кучу у подножья трибуны, дружно заухмылялись. Жиль поискал взглядом Карантана. Тот стоял в самой гуще "бунтарей" и с

видом Гулливера склонялся над ними. Сен-Бонифас вновь уселся на место и