Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— "Душа Сен-Бонифаса прекрасна!" — возгласила она.
Галан, который стоял у самого края эстрады рядом с Каэлем и, казалось, был целиком поглощен разглядыванием публики, неожиданно обернулся к ораторше и сказал:
— Простите, мадам, что такое душа?
Снова поднялся галдеж. Все, кто не принадлежал к "бунтарям", понемногу приходили в себя и начинали так или иначе давать им отпор. Один из самых бойких крикнул Галану:
— Тот факт, что у меня есть душа, обнаружится сейчас в том, что я дам вам пинка ногою под зад!
Какая-то толстая дама горячо одобрила это заявление.
— Перед нами господин, который уверяет, что его душа — это нога! — взвыл Каэль. — Что ж, весьма научное определение. Браво!
— Вот у таких типов, как вы, действительно нет души! — яростно брызгая слюной, завопила молодая женщина.
— "Душа Франции обретается в душе Сен-Бонифаса!" — продекламировала дама.
— Франция! Франция! Ах, Франция! — загорланили "бунтари". — Да что лее это такое — Франция?
— Долой Францию! Долой отечество! Долой все это дерьмо!
Казль, в застывшей на лице маске величия, встал впереди дамы и начал вещать:
— Вот зачем мы пришли. Чтобы выступить против этого гнусного жульничества. Сен-Бонифас — поэт, а поэзии нет дела до Франции — или до Отечества, как любите вы повторять на своем полицейском жаргоне. Поэзия — это крик, это протест человека против всего положения в мире. А самое мерзкое в этом его положении — то, что он против воли привязан к границам страны.
— Сен-Бонифас ни разу не удостоил Францию упоминанием в своей поэзии. Публика истошно вопила. Жиль молча смотрел на зал. Все здесь было
ему отвратительно, принять чью-то сторону было немыслимо. Защищать эту гнусную старуху-консьержку, эту орденоносную даму?
Забыв, что ему надо опекать Дору, Жиль плечом разрезал толпу и направился к Карантану.
— Идиотство политики скверно воздействует на литературу, как я погляжу, — без предисловий сказал ему Карантан, — эти сопляки тут, пожалуй, не виноваты.
Несколько "сопляков" со злобной руганью обрушились на него.
— Старый кретин! Болван!
Своей здоровенной лапой он стал щедро раздавать оплеухи. Кое-кто из его противников пустил в ход ноги. Жиль внезапно разъярился — не только на "бунтарей", но и на Карантана и на себя самого тоже — и с криком: "Ноги прочь, подонки!" — как следует вздул парочку "сопляков". И неожиданно оказался лицом к лицу с полицейским: в зал ворвалась полиция и начала теснить драчунов. Вокруг мгновенно восстановилось спокойствие.
— Выйдем, — сказал Жиль Карантану.
Он поискал глазами Дору; высокая и сильная, она возвышалась над утихающим людским водоворотом и выглядела грустной. Он сделала ей знак, она подошла к нему.
— Раз уж мы сюда пришли, надо оставаться теперь до конца, — сказала она Жилю, когда он показал ей на выход. Она была очень зла на него.
— Нет, — заявил Жиль, который тоже на нее разозлился. — Я жалею, что привел вас сюда. Все обернулось карикатурой. Я ухожу.
И, не заботясь больше о ней, он вышел на улицу. На тротуаре Карантан спокойно набивал табаком свою трубку. Подошла Дора. Полицейский бросал на них косые взгляды. Какой-то прохожий спросил:
— Это анархисты?
— Нет, — ответил Каэль, — это профсоюз карликов воюет с профсоюзом безногих.
— А! — отозвался, удаляясь, прохожий.
Встревоженный этой двусмысленной фразой, полицейский строго сказал:
— Проходите!
— Слушаемся, любезный сержант! — отозвался Карантан. Двинулись по улице под мелким заунывным дождем. Жиль был вне себя
от того, что не сумел выбрать удачный момент и включиться в спор, и сердился в то же время на Дору, которая ставила ему в упрек такую пассивность. Он шел взбаламученный, злой, охочий до драки.
— Представь меня мадам, — сказал ему Карантан.
Жиль очнулся. Он был поражен и опечален тем, что в этих нелепых обстоятельствах рядом с ним оказались два дорогих ему существа.
— Она тебя знает... Мой отец Карантан, Дора Рединг.
— Видите, мадам, что губит французов, они больше не чувствуют своего тела, у их все ушло теперь в мозг. Говорить дозволяется все, но поскольку слова не приводят ни к каким видимым результатам, люди ничего и не говорят. Прежде слово было ударом шпаги или гильотиной, ударом, который нужно было нанести, или гильотиной, которую ты рисковал получить. А у вас слово может еще быть ударом кулака. Теперь...
— Теперь это миллион семьсот тысяч убитых.
— О, природа своих прав не упустит. Все эти ребятишки отправятся снова на бойню, чтобы научиться жить.
— Или их дети.
— У них не будет детей.
Дора шла молча. Потом внезапно воскликнула:
— Вы только жалуетесь, но ничего не хотите делать, Жиль, почему вы не попросили слова!?
— Говорить, обращаясь к этим людям? Добавлять к их идиотствам — свои? С нежной грустью Карантан смотрел на Жиля, атакованного Дорой.
— Мадам, — сказал он, — не будем сами терять головы. У Жиля есть дела поважнее, чем читать толпе проповедь.
— Какие же? — спросила Дора.
— Ему нужно сформулировать и отточить свою мысль, прежде чем предавать ее огласке. Или прежде, чем дарить ее другим, чтобы те ее оглашали. Жиль не торопился с этим, и он чертовски прав.
Она замолчала. Жиль однажды сказал ей: "Этот славный старик Карантан, он все-таки неудачник". Сейчас Жиль горько жалел, что сказал ей такое. Сейчас он как никогда ощутил, какого глубокого уважения достоин его опекун. Ощутил, что и себя самого он тоже мог бы сейчас уважать, стань для него Карантан примером для подражания. Жиль обратился вдруг к Доре с вопросом, в котором слышалось недоверие.
— Вам бы больше хотелось, чтоб я был как Каэль или Галан?
— Нет, — вяло запротестовала Дора.
Карантан покинул их, сославшись на усталость. Прощаясь с Дорой, он посмотрел на нее проницательным взглядом. Оставшись один, он подумал, что с Жилем ей придется несладко, и покачал головой.
VII
Все трагические повороты, какими изобиловала жизнь Жиля, выглядели в глазах Доры достойными прежде всего сострадания: его происхождение, которое было загадкой, ужасающая исключительность его сиротского детства, суровая, хотя и сердечная атмосфера в доме опекуна, долгие годы, проведенные в пансионате, затем юношеская аскеза, в пору учения где-то в Сорбонне, длительный университетский отпуск, прошедший в казармах, траншеях и госпиталях, потом это странное обитание возле Мириам, которое в конечном счете обернулось еще одной полосой лишений и напряженных усилий, и наконец эти последние,
