Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Будто отвечая на ее мысли, он поднялся с колен и заключил ее в объятия.
— Ты так мне нужна! — вскричал он в страстном порыве, пробившемся на поверхность из самых сокровенных глубин его существа и совместившем в себе приказание и мольбу.
— Да, я знаю. И ты тоже мне нужен.
Он опять повлек ее за собой — в более торопливую пробежку по лесу. Казалось, он хочет собрать и запомнить все приметы этого заповедного уголка, исполненные для него глубочайшего смысла.
Они дошли до опушки. Крестьянин трудился на поле, спускавшемся к неглубокой ложбине. За нею склоны вновь поджимались вверх, образуя пологие складки, между которым расположилась деревня, облик которой говорил о простоте и суровости давних веков.
— Видишь, Франция — это не Париж. Здесь тоже частица меня. Во мне живет нечто более глубокое, чем ты обо мне знаешь.
— Да, понимаю. Ведь и со мной то же самое. Поэтому я и хочу, чтобы ты увидел Америку. Там все огромно, все исполнено силою.
— Но укоренились ли американцы в Америке?
— О, да! — сказала она почти наугад. — Я чувствую свои корни.
Ее семья с давних пор жила в Новой Англии. Но их ли надо считать американцами? А не уцелевших потомков исконных жителей этих земель?
— Прежде чем ехать в Соединенные Штаты, я бы хотел побывать сперва в Мексике. Может быть, там до сих пор живут ваши боги?
— Вы наверняка все еще под влиянием вашего опекуна, — сказала она. Жиль не раз говорил ей о Карантане. Он встрепенулся.
— Да, очень возможно. Он был для меня дальше, чем отцом. Но почему вы об этом сказали? Потому что я упомянул о богах?
— Но вы же католик.
— Католицизм хранит в своих недрах посевы всех богов.
Да, в нем явно жила до сих пор главная для Карантана идея. Они снова прошли через лес и вернулись на поляну, где оставили свой автомобиль. Жиль вытащил из машины фрукты и кофе
Он начал расспрашивать ее о Нью-Йорке. В какой-то момент он воскликнул:
— Когда мы поедем туда!..
Она даже вздрогнула. Он был в ней совершенно уверен, он говорил тоном собственника, владельца. Минутой раньше он сказал по поводу портативного столового прибора, очень изящного, который он достал из своей машины:
— Мне отвратительны вещи плохого качества, пусть у меня будет очень мало вещей, но они должны быть изысканными.
В тот миг она тоже вздрогнула; он уже считал себя хозяином, хозяином не только ее души, но и ее денег. До сих пор она почти не размышляла на эту тему, кроме тех коротких мгновений, когда она чувствовала, как на нее тяжким грузом давит тот или иной факт его прежней жизни, о котором он то с заметным усилием, то во внезапном порыве циничной откровенности сообщал ей. Тут была и его злополучная женитьба, и эта еврейка, и деньги, которые он удержал у себя и на которые, очевидно, до сих пор жил. А теперь он хотел начать все это заново с ней.
Он тем не менее продолжал:
— Вы чувствуете, что я хочу сказать? Кроме машин, все чрезвычайно уродливо в современных вещах, тут надеяться не на что. И однако нам нужно себя спасти среди этих гниющих, обреченных на гибель вещей. Каждый предмет нашей обиходной утвари должен быть скрупулезно отобран. В каждом — могущество талисмана. Мы можем спастись, лишь окружая себя вещами, которые обладают благотворными свойствами.
Она смотрела на него с недоверием, к которому примешивалась ирония.
— Вы видели сейчас эту деревню на другом склоне ложбины. Там все — и линия стен, и очертания крыш, и вертикальный порыв колокольни — все просто, надежно, необходимо. Эта мнимая скудость дороже золота. А в Париже, вы только посмотрите, как отвратителен дом, в котором вы живете. В этом различии наглядный пример того, о чем я хочу вам сказать. Меня постоянно преследует мысль о силе и ценности золота, о его изначальной цене, еще до того, как ее исказили.
То, что Жиль употребил слово "золото" в чисто духовном смысле, тронуло ее, ей стало стыдно, что она подумала о нем плохо. Как он был сейчас серьезен, суров! И теперь уже это напугало ее.
— Тогда почему вы сидите в этом министерстве?
— Я туда поступил в определенный период войны...
— Почему же и теперь вы там остаетесь?
— Да, я действовал как дезертир, я изменил одиночеству. Это, наверное, оттого, что моя мысль не может функционировать в одном единственном измерении. Я не способен к философскому осмыслении жизни, если не соприкасаюсь со многими ее сторонами одновременно.
— Но на что же вы тогда жалуетесь? Вам необходим Париж. Мексика была бы только поездкой.
— Мне нужно ощутить и ощупать всю планету. Для меня все конкретно — далекое не меньше, чем близкое, безобразное не меньше, чем прекрасное, вещь прогнившая не меньше, чем вещь, которая пребывает в отличной сохранности.
Она покачала головой. Эти мысли были выше ее понимания, но они, наверное, были выше понимания и самого Жиля? Благодаря Доре? Ей, которая ощущает себя такой далекой от них?
— Вы думаете, что все эти россказни нужны мне для того лишь, чтобы оправдывать перед вами свою лень? Вы ведь считаете меня самым большим лентяем на свете.
Он смотрел на нее с ласковым упреком.
Позже, возвращаясь в Париж, она почувствовала, как на нее наваливается усталость. Присутствие рядом этого человека будоражило ее жизнь и мысли; он терзал и мучил ее. Дома она бросилась на постель, готовая разразиться слезами. Это было именно то, чего она так боялась, эта любовь была мукой; переходы от радости к замешательству, от сомнений к надежде, от единодушия к конфликтам были слишком резкими для нее и происходили слишком уж часто. Кем же в конечном счете он был?
Она размышляла об этом, когда вернулся Перси, спокойный, суровый, невозмутимый. Это была опора. Рука Доры, напряженная, сведенная судорогой, уставшая бороться с чересчур быстрым течением, могла еще ухватиться за эти перила.
VI
Жиль не переставал встречаться с Сирилем Галаном и с Лореном; теперь он встречался с ними даже чаще, чем раньше: ему была
