Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

необходима компания. Нередко он вечерами не мог увидеться с Дорой, у которой были свои обязанности и которая не хотела слишком раздражать своего мужа. В таких случаях Жиль боялся остаться один. Ибо теперь его одиночество было до краев заполнено Дорой, было совершенно разорено и разгромлено ею. Беспокойство и ревность, для которых был хорош любой повод, непрерывная лихорадочная смена догадок и толкований — все это делало для него невыносимым состояние одиночества, без единой живой души рядом. При этом он всякий раз изводил приятеля, приходившего составить ему компанию, разговорами о своих любовных незадачах. Предпринимая комические усилия для того, чтобы в потоках интимных признаний ненароком не проскользнуло, что речь идет все время о Доре, он пускался в бесконечные рассуждения о любви, в которых сквозь теоретические построения то и дело проглядывала так заботливо скрываемая им правда. Дело кончалось обычно тем, что он умолял свою жертву скорее сказать ему, ничего не скрывая, какая его ожидает судьба. "Как ты думаешь, кто она все-таки? По-твоему, она меня любит?" — задавал он дурацкие вопросы.

Лорен, считавший Жиля избалованным ребенком и прекрасным примером отвратительной сентиментальности умирающей от безделья буржуазии, не без удовольствия наблюдал за душевными муками окончательно запутавшегося Жиля. В конце концов он стал с интересом следить за ходом этой шахматной партии и спрашивал себя, как долго продержится линия "классической обороны Доры", которую Жиль, при всей своей растерянности, весьма трезво порою анализировал.

Сириль Галан тоже заинтересовался тем, как развивается это приключение Жиля, но его интерес носил более личный, даже несколько тревожный характер. Он насколько мог часто заходил к Клерансам, чтобы увидеться с Антуанеттой, и узнав про связь Жиля с американкой, стал подумывать о возможности собственной связи со своею невесткой.

Поэтому он терпеливо выслушивал все откровенные признания Жиля, но и Жилю взамен приходилось делать вид, что он внимательно слушает Галана, когда тот повествовал ему о том, что делается и чего не делается в группе "Бунт". Поль Морель стал непременным участником сборищ этой группы, чем он был очень горд, и больше уже не выказывал Жилю прежней дружбы; это свидетельствовало о том, что чувства, которые испытывало к Жилю окру­жение Каэля, вряд ли были особенно добрыми. Больше всего его ненавидели за то, чем он особенно привлекал внимание к своей персоне, — за его образ жизни, которьш хотя и был, казалось бы, довольно свободным, таковым не являлся, согласно тому чисто поверхностному и романтическому представлению о свободе, каковое сложилось у "бунтарей".

Банда продолжала готовить заседание, которое претендовало на то, чтобы надолго остаться в памяти современников и в котором должен был участвовать Жиль. Предстояло жестоко высмеять и обильно полить грязью все официальные институты страны, начиная с президента Республики мсье Мориса Мореля. В ожидании этого "Бунт" ввязывался во все скандалы подряд, внося смуту в мир художников, музыкантов, писателей.

Сириль не успокоился до тех пор, пока Жиль не принял участие в одной из этих выходок. Как-то раз вечер у Доры оказался свободным, и она настояла на том, чтобы Жиль взял ее с собой. "Бунтари" намеревались сорвать поэтическое собрание, организованное вполне благонамеренными лицами в честь старого отшельника Бонифаса Сен-Бонифаса, который когда-то сочинил несколько прекрасных стихотворений, туманных и мрачных, но потом потихоньку впал в детство в своей нормандской деревеньке, где он поселился еще в юные годы. Каэль утверждал, что Бонифас в молодости был отчаянным бунтовщиком и что об это ни в коем случае нельзя забывать.

Карантан был одним из друзей Бонифаса. Жиль, который не навещал старика с той поры, как познакомился с Дорой, подумал, что представляется удобный случай вытащить Карантана из его дыры и подвигнуть на поездку в Париж; он написал ему, но тот не ответил. Жилю не терпелось показать Карантану свое последнее завоевание и изгладить из памяти старика неприятное впечатление, оставшееся у него после вечера, проведенного на улице Кур-ла-Рен, когда его воспитанник еще жил там с Мириам. "Она хорошенькая, твоя малышка, — процедил он сквозь зубы, когда уходил. — У нее есть сердце. Но, увы, у нее также есть голова. У них как-то чудно все, у этих евреев, они могут поместить в сердце вычислительную машину. А сердце, должно быть, страдает... Что касаемо тебя, я тебя полагал большим корсаром... Нет ничего хуже, чем выглядеть виноватым, когда у тебя руки в женской крови или женских слезах... Что до твоих друзей, мой маленький корсар, мелковаты они у тебя, чересчур мелковаты. Рядом с романтиками они все равно что теперешний радикал супротив якобинца. Этим все сказано. Все это мелкая сошка по сравнению со старым восемьдесят девятым годом. Через край таланту, да вот могутности мужской маловато. Этот ваш Каэль — ни дать, ни взять Робеспьер, только без гильотины, даже без перо­чинного ножичка... Твоя эпоха представляется мне достаточно убогой".

Жиль и Дора вошли в небольшой конференц-зал в Латинском квартале. Бесхитростная и в общем-то жалкая публика, пришедшая сюда скорее по наивности: старые дамы и старые господа, которые восхищались Бонифасом, потому что считали его католиком и роялистом, молодые люди, болезненные и голодные, весьма неясного умонастроения; все они оторопело пялились на группу "Бунт", которая в полном составе ввалилась только что в зал и уже начала гоготать по углам. Бросалось в глаза, что "бунтари" эти столь же тщедушны и хлип­ки на вид, как и их жертвы. Оголтелое отрицание всего и вся, помноженное на исступленное утверждение "сам не знаю чего", которого они неуклонно придержи­вались вот уже добрых пять лет, не сделало из них ни здоровяков-атлетов, ни даже просто громил. Опасение не быть услышанными было у них намного сильнее, чем боязнь выкрикнуть что-то совсем непотребное людям в лицо, и шум, который они производили, был очень похож на тявканье шавок из подворотни или на хлопанье жалким подобием крыльев, как во время драки в курятнике.

Жиль взглянул на Дору, растерявшуюся при виде этой убогой картины. "Вот он каков, его народ, — думала она. — Мне, наверно, никогда уже не изба­виться от сегодняшнего впечатления. Лучше бы я увезла его в Марокко или на аэродром". Недавно он ездил с нею на матч по регби. Она увидела там, как французы, физически более крепкие, но совершенно не знающие, что такое дисциплина, были наголову разбиты валлийцами.

В публике Жиль увидал Карантана. Это было в его манере — на письмо не ответить, а просто взять и приехать. Хоть он и стал теперь еще больше сутулиться, его мощная фигура возвышалась над залом.