Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

спустя мсье де Генгольф, бывший начальник Жиля на Кэ д'Орсе, подошел к Саразену и стал жадно его расспрашивать относительно этого пресловутого Каэля, о предстоящем визите которого было объявлено во время обеда.

Мсье де Генгольф, часто посещавший салон супругов Гамбье, упорно добивался чести быть приглашенным к супругам Клеранс. Прежде всего — по причине растущей известности Клеранса и его веса в окружении Шанто, который со дня на день мог стать не только председателем совета министров, но и одно­временно министром иностранных дел; далее — из-за той атмосферы, которую можно было уловить в царивших здесь нравах и в характере декларировавшихся здесь идей. Его неспокойный и мазохистский дух консерватора, мучимого жаждой приспособления и неумением приспосабливаться, заставлял его отираться возле всех новинок и новшеств, он доводил свое восприятие до самых острых и ранящих рубежей, и оно, по его словам, было так уязвимо, что за время войны покрылось сплошными струпьями.

— Каэль — продавец картин и основатель религии, — отрывисто бросил Саразен.

Мсье де Генгольф слушал Саразена с превеликим почтением, ибо знал, что тот осчастливлен дружескими, по сей день продолжающимися отношениями с несколькими герцогинями и является постоянным гостем салона мадам Флоримон; что касается этого салона, он в тот вечер спрашивал себя с внутренней дрожью, сочтет ли она уместным открыть наконец свои заветные двери.

Мсье де Генгольф ухмыльнулся:

— Религия в нашу эпоху!

Саразен, который с самого начала вечеринки так умильно разглядывал круглую орденскую бляху на груди полномочного министра, что Жиль даже шепнул ему: "Вы чересчур любите это печенье", но который терпеть не мог, когда интересовались не им, а другими, объяснил довольно небрежным тоном:

—  Наши с вами современники в самом деле наивные простачки, а не только притворяются простачками. Этот тип мнит себя Богом или папой...

На секунду он прервал свою фразу, давая мсье де Генгольфу время прыснуть со смеху.

— ... и убежден в своей религии, как деревенский кюре.

— Дорогой мсье Саразен, не дайте мне умереть от любопытства. Что это за религия?

— Что я вам могу сказать... Ведь вы слыхали, что говорят про апостолов и про Троицын день...

Мсье де Генгольф скорчил гримасу, и Саразен испугался, что зашел в своем презрении слишком далеко.

— Я позволяю себе это сравнение, потом/ что вы кажетесь мне человеком немного скептичным.

— Вовсе нет, я примерный католик. Саразен кашлянул и продолжал:

— Так вот, в Троицын день апостолы получают от Святого Духа особый дар. Они сразу же начинают с легкостью говорить на всех языках. Взгляните на школу Бертлица, это же ужас! Сто двадцать переводчиков, брошенных на то...

— Сто двадцать?

— Считая и учеников, в этой академии было сто двадцать человек. Каэль это перевернул: он и его ученики тоже получили удивительный дар говорить на языке, который больше уже не является ни одним из человеческих языков.

Он остановился, и мсье де Генгольф снова состроил гримасу, глядя на по­зу сфинкса, которую принял его собеседник. А тот тем временем продолжил:

— Другими словами, Каэль ликвидировал синтаксис, логику, части речи. Он изобрел исступленное слово, светский экстаз, атеистическое вдохновение. На собраниях секты его последователи впадают в транс и изрыгают бессвязные слова, который фиксируются стенографистками, потом печатаются в типографии и рассматриваются как Евангелие. Впрочем, группа Каэля носит название "Бунт".

Саразен надеялся его испугать, но мсье де Генгольф с удовольствием принял удар. Он, столь панически боявшийся революции, в конце концов успокоился, когда понял, что несчастье, угрожающее человечеству, это Конец Света, катаклизм настолько глобальный, что в предвидении его всякий страх улетучивался, уступая место хмельному зубоскальству.

Спустя секунду он с сияющим видом посмотрел на Саразена и сказал:

— Да это же здорово! Растолкуйте мне, пожалуйста, поподробней. Саразен, нахмурив брови, подумал: "Вот и еще один успех авангарда".

— Ни за что не догадаетесь , — отважился он. — Каэль где-то прослышал, что гениальность — своего рода мания, бред. Из чего он заключил, что если он бредит, значит он гениален. Или, по крайней мере, если все вокруг него начнут бредить, тогда проблема гениальности, так смущающая его, сама собой отпадет.

Он замолчал, недовольный собой. Мсье де Генгольф был сердит на него за иронию и явно принимал сторону Каэля. "Если у меня окажется какая-либо надобность в министерстве иностранных дел, я пропал".

Однако мсье де Генгольф процедил сквозь зубы:

—  Продолжайте, продолжайте.

—  Да уж больше ничего и не скажешь.

Внезапно его охватило яростное негодование против этих невежественных проходимцев, вторгшихся в литературу, и он забыл всякую осторожность.

— Они не изобрели ничего нового, — вскричал он, — это дервиши, дервиши без Аллаха! Вот он каков, авангард, вот она, современная литература!

— А в политике?

— Это анархисты или коммунисты.

— А!

Мсье де Генгольфа наконец пробрала дрожь. Революция все-таки пугала его больше, чем Конец Света.

У Саразена был тонкий слух, который в салоне бывает нужен не меньше, чем на лесной лужайке, однако он не заметил, как Сириль Галан, — один, без Каэля — оказавшийся в студии, неслышно приблизился в нему. Возникнув внезапно за его спиной, он произнес ледяным тоном, вытянув вперед безвольный подбородок:

— Саразен, вы предаете поэзию.

Саразен испуганно обернулся; он боялся ударов сзади.

— Вовсе нет, — забормотал он.

— Это непорядочно, — гнул свое Галан, подергивая головой, словно он выпрастывал шею из чересчур туго повязанного галстука, и нацеливаясь подбородком на мсье де Генгольфа, который не замедлил отозваться широкой улыбкой сообщника.

Саразен тщетно пытался прийти в себя после случившегося с ним конфуза.

—  В салонах, сами понимаете, приходится все несколько вульгаризировать. Сосредоточив свое внимание на Галане, он совсем упустил из виду, что

успел рассердить мсье де Генгольфа, на которого он теперь избегал смотреть.

— Вульгаризация — вот определение, которое вы сами для себя избрали. Надеюсь все же, что ваша музыка не вульгарна.

— Моя музыка имеет честь кланяться.

На этом весьма вялом ответном выпаде Саразен удалился и от Галана и от мсье де Гегольфа, который восхищался чистым и белым лбом молодого нахала.

— Мсье Каэль не пришел с вами, как нам было обещано?

— Нет, он не захотел сюда приходить.

— То немногое, что я знаю о ваших идеях, меня живо интересует, сударь. Галан на секунду задержал на нем взгляд.

— Вы это видите? — обронил он и обвел блеклыми глазами салон Клерансов.

— Что вы тут разглядываете? — спросил, подходя к Галану, рослый детина с грузными плечами.

Он спросил это не без иронии, в которой слышались угрожающие нотки, адресованные как самому Галану, так и