Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Алиса почувствовала, что его глаза наполняются слезами, несмотря на все его усилия это скрыть.
— Ты ее любишь.
— Нет. Понимаешь, я негодяй. Я просто привык к тому, что она мне полностью принадлежит. Я не хочу позволить ей от меня ускользнуть.
— Ну и как же все будет?
— Да вот так!..
Жиль выпрямился и прошел по комнате.
— Я в ярости оттого, что не могу сделать все необходимое, чтобы ее сохранить. Она все-таки защищается. Я не думал, что она станет защищаться. Ах, нужна всего лишь такая малость!
— Замолчи и проваливай! Ты мне противен! — закричала она. Он бросился к ней с неподдельным интересом.
— Ах вот что, я тебе противен! Я говорю с тобой как скотина, но я скотина и есть. Я решил, что полюбил тебя чистой и единственной любовью, но все это не про меня. Нет, ты права, я точно клеймом отмечен той встречей с нею, которая произошла тогда утром, да и всем остальным.
— Так иди к ней.
— Но я не хочу с нею спать! — выкрикнул он.
Он запнулся, вспомнив о сцене в прихожей, и сказал нечто совсем неожиданное для Алисы:
— Ко всему прочему, я еще и рогоносец.
— Что-что? — воскликнула Алиса; такой поворот событий, заметно его расстроивший, позабавил ее.
Он ей все рассказал. Слушая его, она чувствовала, как нервное напряжение последних дней наконец отпускает ее. Поначалу Жиль выставил себя в весьма неприглядном виде, отвратительным и смешным. Потом он устал живописать эту сцену одними черными красками, и ему удалось передать невероятный комизм происшедшего.
Они обнаружили, что дружно хохочут, и это их поразило. Алиса спрашивала себя, что с ней происходит. Когда она была права? Тогда ли, когда принимала его всерьез, а он на нее за это сердился? Или теперь, когда она относится к нему как к нелепому мальчишке, который ввязался в дурацкую историю и которого можно лишь пожалеть?
Она улыбнулась, сверкнули ослепительно белые зубы. Тогда до Жиля дошло, что она лежит в постели и из рубашки выглядывает соблазнительное плечо.
XXVI
Когда Жиль вновь оказался в Бельфоре, было объявлено, что дивизию переводят на другой, уже не столь спокойный участок. И горечь, которую он привез с собой из Парижа, мгновенно исчезла. Предстоит ли ему умереть? Долгое время он рассматривал свою близкую смерть как не подлежащий сомнению факт — быть может, в силу того древнего инстинкта, когда человек надеялся умиротворить богов, предлагая им в дар именно то, что они так хорошо умели у него принимать. Теперь уже смерть больше не представлялась ему в том облике, в каком он видел ее в начале войны, когда он не знал любви и денег, не знал Мириам и Алисы, Кэ д'Орсе и салона мадам Флоримон, и еще доброй сотни других приятных вещей. Война — занятие для подростков, которые умеют приносить ей в жертву свои неокрепшие, пребывающие в темноте и неведении души. Но мужчина, разрываемый на части всеми страстями нашего века, закаленный и запачканный ими, думает только о том, как спасти свою шкуру.
Он говорил себе: "Моя смерть не будет уже не заступничеством за людей, а покаянной и искупительной жертвой". Но, если подумать, в чем ему каяться, что искупать? Дивизия спешно готовилась к отправке, и страдания женщин теперь казались ему не стоящим внимания пустяком, равно как и те огорчения, которые он им причинял. В то время как двадцать тысяч молодых людей из Виргинии, к которым он был прикомандирован, с тревожной гордостью стягивались к месту события, ему приходилось делать над собою усилие, для того, чтобы вспомнить последние, самые душераздирающие интонации Мириам. Их уже оттесняли на задний план почтительные взгляды, которые бросали на его раненую руку и на грудь младшие товарищи, видевшие в них свидетельство его фронтового опыта. Напрасно благоразумие говорило ему, что для женщин любовь по существу то же самое, что война и вообще в любой форме борьба для мужчин. Ему стоило немалых усилий это признать, так же как и для Мириам, он это знал, стоило немалых усилий по-своему разделять с ним все тяготы, выпавшие на его долю на войне. В своей тихой квартире, даже в своей лаборатории, где она, казалось бы, могла ближе всего соприкоснуться с бренностью всего сущего, была ли она в состоянии вообразить, что представляет собой во время бомбардировки траншея, эта братская могила, которую боги в ярости топчут ногами, стремясь задушить в человеческой глотке последний крик вызова и отваги?
И даже Алиса, познавшая ужасы госпиталей, не могла подарить ему радость полного понимания и сочувствия.
Расставанье с Алисой, в которой для него воплотилась вся окружавшая его жизнь, оказалось в последний момент предельно тяжелым. Она снова предстала перед ним во всей своей цельности, в высокой осмысленности своего существования. В последний раз он созерцал внушенный ею образ — образ скромной, веселой, простодушной и благородной жизни. Он бесконечно был признателен ей за то, что она открыла ему эту сторону бытия. Он был уверен, что без нее его видение мироустройства было бы безнадежно ущербным; но ему ни на секунду не приходило в голову этим видением ограничиваться. Он не желал, чтобы его жизненная позиция определялась выбором другого человека. Он хотел, чтобы женщины учили его жизни, но не решали за него, как ему жить.
Алиса поняла это в последний момент. Он покидал ее с явным намерением сохранить за собою возможность вернуться к Мириам, но в то же время он столь же явно не дорожил этим стремлением, ибо снова бросался в пучину войны, и выходило, что в нем коренилась не скупость, а нечто другое. Гораздо сильнее, чем деньги Мириам, он хотел сохранить свою личность, право свободно распоряжаться собою. Короче говоря, он намеревался избавиться сейчас от Мириам, так же как он избавлялся сейчас от Алисы, и снова оставить открытой свою судьбу, делая вид, что замыкает ее своей смертью.
От Алисы всегда все ускользало. Жиль, который пока еще не был убит и который, возможно, убит не будет, ускользал от нее еще более неумолимо, чем человек, погибший на фронте годом раньше. Ей казалось, что вместе с Жилем от нее вообще все уходит. Ее до мозга костей вдруг пронизала какая-то страшная дрожь, которая возвещает, что в жизнь человеческого существа незаметно прокралась смерть.
И словно бы рикошетом Жиль тоже почувствовал эту дрожь. Перед ним, даже с еще большей
