Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
К Жилю мгновенно вернулось все то раздражение, которое вызывала в нем Мириам.
— В конце концов, раз уж он здесь, дайте ему объясниться... И незнакомцу:
— Я прошу вас растолковать мне, что означает ваша тирада насчет пули в башку.
— Человек не имеет права обращаться с женщиной...
— Она вас любит? — перебил его Жиль. И, повернувшись к Мириам:
— Вы любите этого молодого человека?
— Нет, — ответила Мириам после небольшого колебания, вызванного скорее всего страхом.
— Тогда в чем же дело? — обернувшись к незнакомцу, спросил Жиль. Тот, похоже, был в полном отчаянии. Он посмотрел на Мириам и снова
пришел в бешенство. Бросившись на Жиля, он обоими кулаками ударил его. Жиль нанес ответный удар. Он ни разу в жизни не боксировал, да и вообще был довольно хрупкого сложения. Пытаясь ударить противника, он имел неосторожность раскрыться и вдруг ощутил, что у него больше нет головы, а все остальное тело нескончаемо долго распластывается по паркету. Очнувшись, он обнаружил, что сидит на полу в прихожей, где никого, кроме Мириам, уже нет. Не чувствуя никакого злопамятства, он признал в глубине души, что у него имеется ангел-хранитель, который устроил все наилучшим образом.
— Что ж, все же есть справедливость на свете, — пробормотал он. Мириам с исступленной нежностью гладила его лоб.
Он поднялся.
— Не надо мне было сюда приходить, — сказал он с раздражением.
— Молчите.
— Мне надо идти.
— Но каким образом вы оказались в Париже? У вас отпуск? Почему вы меня не предупредили?
— Ах вот оно что! Оказывается, я должен был вас предупреждать.
— Нет, конечно, но...
— У вас уже есть любовник?
Пока он не произнес этого слова, он не смотрел на нее; когда оно прозвучало, он на нее взглянул и подумал при этом: "Я снова попал в смешное положение; обманутый муж, я даже не уверен в том, что в самом деле обманут; впрочем, это участь всех рогоносцев".
Казалось, что Мириам оскорблена в своих лучших чувствах. "Если подумать, это для меня только лишняя возможность надругаться над ее любовью".
— Этот парень вас любит?
— Конечно.
— А вы?
Она посмотрела на него потухшими глазами.
И он мгновенно отказался от дальнейших расспросов.
— Я ухожу.
Глаза Мириам наполнились слезами. Все это было выше ее сил.
— Я так рада, что вы здесь, — запинаясь пробормотала она. — Зачем вы приехали?
— Чтобы попрощаться с вами, но мне пора уходить, у меня остались считанные часы. Я уезжаю, как и приехал, на американском авто, которое лишь по пути заехало в Париж.
Она сразу поверила ему. Вечно эта доверчивость, идущая от неопытности и от любви. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не кинуться к нему на шею.
— Очень мило, что вы ко мне зашли, — шептала она. Вдруг она словно вспомнила что-то.
— Вы все еще любите эту женщину?
Застигнутый эти вопросом врасплох, Жиль на мгновение заколебался. Она задрожала, вновь обретая надежду.
К нему тоже возвращалась надежда. Опять овладеть ею, снова ее завоевать, восстановить свое право. Но бледная, похудевшая, неспособная извлечь пользу из ситуации, по-прежнему лишенная женского кокетства и по-прежнему не умеющая защититься от его посягательств, она уже больше не нравилась ему; а ведь всего несколько минут назад она появилась перед ним в дверях в ореоле той двусмысленной красоты, какую адюльтер на какой-то миг придает даже самой скромной из женщин.
Он вновь стал ее уверять, что должен уйти.
— У вас еще есть какое-то время. Не на пять же минут вы приехали в Париж.
Он еще раз на всякий случай соврал:
— Я позвонил вам по телефону, но вас не было дома.
Горе буквально раздавило ее. Тут же в прихожей она рухнула в кресло и зарыдала.
Он быстрым взглядом обвел эти стены. Да, неплохая квартирка! Прихожая выглядела довольно приятно. Жгучая злоба охватила его: "Мне здесь никогда не жить". Он подошел к двери; вскочив с кресла, она кинулась к нему.
— Нет, останьтесь!
— Я не могу. Да и не хочу.
— Неужели вы не видите, как я ужасно одинока в Париже?
— Ох-ох-ох!
— Этот парень, он сумасшедший. Я его встретила у мадам Флоримон. Он тяжело заболел на Востоке. Я пожалела его.
Он с трудом удержался, чтобы не сказать ей: "И что же дальше?" Холодная ярость не оставляла его. Он вырвался от Мириам, открыл дверь, устремился по лестнице вниз.
Она окликала его, испуская ужасные стоны.
Он мчался вниз, содрогаясь при мысли, что увидит ее лежащей на мостовой.
XXV
Возвратившись в гостиницу, Жиль принес Алисе то, чего она и ждала, — свое увядшее сердце. Ждала и курила сигарету за сигаретой. Не зная Мириам, она представляла ее себе более сильной, чем та была на самом деле; ей трудно было поверить, что молодость не изыщет возможность обеспечить себе победу. Молодость была единственным преимуществом, которое она признавала за своей соперницей, но преимущество это означало для Алисы очень и очень многое. Впрочем, она ощущала, что щедростью сердца и тела она еще может дать сто очков вперед любой женщине. И с ужасом думала, что Жиль уже этим пресытился. Она видела в нем энергию, но видела также и то, что эта энергия идет не теми путями, которые ей были знакомы. Она мало верила возвышенным доводам Жиля и считала, что низменные побуждения более соблазнительны для него. Подобно многим другим мужчинам, а их она немало повидала на своем век}', он будет поглощен деньгами, тщеславием, честолюбием, — всем тем, что было для нее лишь призраками. Жиль бы не так уж не прав, когда находил, что она слишком мало считается с обуревающим его любопытством; она не замечала, что оно в нем сильней честолюбия, но проявляется лишь временами и довольно быстро проходит.
— Почему ты там не остался? — спросила она. — Я была уверена, что ты останешься с ней. Ведь не ради меня ты вернулся.
Жиля поразило, с какой отрешенностью она это сказала. Алиса выглядела равнодушной, озабоченной только тем, чтобы подавить в себе последний порыв к жизни. Она больше не хотела сражений, которые могут окончиться лишь победами, лишенными будущего.
Он посмотрел на нее и с горестным удивлением воскликнул:
— Я приношу тебе не больше пользы, чем ей.
Она отвечала с присущим ей напускным стоицизмом:
— В Бельфоре ты меня очень любил.
Жиль бросился к ней как избалованный ребенок, который уверен, что его простят как раз в ту минуту, когда он более всего виновен.
— Послушай, для меня совершенно
