Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

— Тебе до смерти этого хочется.

— Ты ревнуешь?

— Ты не любишь ее, но ей принадлежишь.

— Деньги?

— Да, деньги и все прочие вещи.

— Какие же именно?

— Все прочие вещи, которыми я дорожку не больше, чем деньгами.

— Но ты все это изведала, а я еще новичок. Ты ведь уже была богатой.

— Ну и что!

— Вот в этом вся разница.

— Не думаю. Я любила человека, у которого были деньги. В тот же миг, как я стала его меньше любить, я ушла от него.

— В тот же миг... Ты считаешь, что мне надо уйти от Мириам?

— Ты никогда не сможешь от нее уйти.

— Я для этого слишком слаб?

— Тебе слишком нравится роскошь... Нет, впрочем, даже не роскошь, ибо я знала мужчин куда более утонченных и привередливых, чем ты. Нет, тебе дорога не роскошь, а твое представление о роскоши.

— Ты так полагаешь?

— Да, я так полагаю.

— Когда война кончится, что я буду, по-твоему делать?

"Я уже больше не думаю, что умру", мелькнуло у него в голове.

— Вернешься к своей жене.

— А ты?

— Я?... мы друг друга любили там и тогда, где и когда могли.

Жиль с порога отвергал всякое возражение. Увидев ее в обычном платье, он думал о том, что когда он вернется с войны, она уже будет старой. А ведь в Бельфоре он бывало, лелеял мысль, что если его не убьют, он покинет Мириам и будет жить с Алисой. Когда он с ней заговаривал об этом, она лишь пожимала плечами. Оставаясь одна, она подходила к зеркалу и внимательно всматривалась в свою красивую маску, а потом словно с хрустом срывала ее с себя, медленно искажая собственные черты.

Теперь Жиль испытывал к Алисе жалость, такую же как к Мириам, и приходил в отчаянье, оттого что это чувство к нему вернулось. При этом, однако, он досадовал, что Алиса так мало считается с его желаниями; для нее, видите ли, было бы проще простого взять да и отказаться от такого редкого шанса. Она-то, конечно, давно всем этим пресытилась, а он, извините, нет; у нее все это уже было, а ему еще столько всего надо открыть... Ему страшно хотелось взглянуть на квартиру Мириам. Разве это не его квартира?

Личные потребности Алисы были очень скромны. Он как-то не думал о том, что если бы материальные потребности были в ней развиты больше, она, пожалуй, оказалась бы в полной зависимости от мужчины и не могла одарить Жиля своей щедрой любовью. Он, скорее всего, не был склонен к тому, чтобы обеспечивать женщину в жизни, да и не чувствовал себя на это способным. Трудно сказать, была ли тут виновата война, но мысль о том, чтобы зарабатывать деньги, никогда не приходила ему в голову. Для него существовал лишь единственный выбор: или Мириам — или бедность. Люди с повышенной возбудимостью настолько бывают изумлены и взволнованы первой же встречей, которую подкидывает им судьба, что они уже не в состоянии думать ни о чем другом. Однако при этом он страстно сжимал в объятьях Алису и чувствовал себя с нею, как с любимой женой, которая дана ему навсегда. Он был без ума от этого сильного тела, потому что оно говорило ему о нравственных ценностях, мысль о которых по-прежнему неотступно преследовала его.

В тот вечер, о котором он ей заранее сказал, он оставил Алису одну. На обе­де у "Максима" он почувствовал себя бесконечно одиноким. Как он мог, пусть даже всего на несколько часов, покинуть Алису, чье присутствие так его согревает? Почему не бросился тут же назад, чтобы поскорее ее обнять? Нет, он остался. В том, что сейчас его переполняло, он узнал то самое настроение, которое охватило его год назад, по приезде в Париж, ощущение, которым он бы обязан не столько своему честолюбию, сколько чувственной удовлетворенности своей жизнью.

Эта удовлетворенность была совсем другой, чем у Алисы. Алисе не было нужно ничего, кроме ванной комнаты, чтобы мыться, пачки дешевого табаку. Он не знал, что, купив себе по приезде несколько мелочей, она осталась без единого гроша. Он даже не думал о том, чтобы ей что-нибудь подарить, хотя бы самый пустяк. Алиса же была рада тому, что каждый день вновь и вновь с нею оказывается мужчина, который нравится ей и которому она сама нравится тоже. Во всем остальном она целиком полагалась на Божью милость.

"Но что она представляет собой, эта самая Божья милость?", спрашивал себя Жиль. На сей счет он получил накануне вечером неприятное разъяснение. Им захотелось посмотреть в театре одну пьесу, и Жиль вызвался пойти за билетами. "Да ты с ума сошел! — воскликнула она. — Я попрошу контрамарку у Леви". Она позвонила этому господину по телефону; тот поначалу как будто не очень обрадовался этой просьбе, но после фамильярного обмена любезностями в конце концов уступил. Во всем этом Жиль усмотрел тот несомненный факт, что за свою независимость Алисе приходится платить всякого рода ухищрениями, а то и мелким жульничеством. Это вернуло его к первоначальной идее, заключающейся в том, что сложности отношений с другими людьми, — все уколы совести, которыми не хочешь неизбежно сопровождать обращение банковских ценностей, все это лучше сосредоточить на одной персоне, особенно, если она так деликатна, как Мириам.

Теперь он уже с недоверием относился к жизненным установкам Алисы и видел в ней лишь единственное достоинство: ее неизменная страсть служила ему серьезной поддержкой.

Это качество в ней он действительно очень ценил; ему представлялось, что именно она с такой выразительной силой озаряет ее прекрасное лицо, светится в ее белозубой улыбке и в больших влюбленных глазах; даже задорная и полная неги линия носа вызывала у него в памяти волнующие линии ее чувственной плоти. Эти линии как будто не желали поддаваться годам и даже у опасного рубежа ослепительной зрелости оставались все так же горды и упруга. Что и говорить, Алиса могла предложить ему лишь отраженный, опрокинутый в прошлое образ пленительных форм, благодаря которым она раньше была так прекрасна. Но слегка прогнувшиеся очертания груди или немного раздавшаяся вширь линия бедра, если женщина еще не успела чересчур далеко отойти от идеальных параметров, всегда обеспечивавших ее торжество, — словно бы переносят ее в одно из тех волшебных мгновений, когда женщина, которая всегда нравилась мужчинам, вдруг распрямляется, чтобы сегодня нравиться снова. Так красота, утратив холодную безупречность первой, почти идеальной отливки, становится трогательной, и у того, кто на