Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— Вам нравится в постели быть с нею, а не со мной!
Это было то последнее слово, которое он должен был выдавить из себя.
— Да, — сказал он, окаменев.
Она снова бросилась на кровать и отвратительно зарыдала. Ни ему, ни ей не приходило при этом в голову, что на этой постели Жиль овладел Алисой. Мужчины, которые тоже ведь иногда плачут, смотрят на плачущих женщин с необъяснимым испугом. Правда, для молодого человека этот испуг все-таки извинителен; повзрослев, он начисто забывает о детских своих огорчениях.
От своего горя Мириам избавлялась с устрашающим хрипом в подушку. На пределе моральных страданий животное начало проявляется в человеке с невероятной силой; Жиль испугался, что Мириам умирает, ибо спазмы усиливались; она же тем временем насыщалась страданием и вскоре почувствовала облегчение, потому что вновь обессилела.
До поезда в Париж оставалось еще порядочно времени. Жиль боялся, что вся эта история с Мириам может как-то отразиться на Алисе.
XXII
Однако все последующие недели Алиса была с ним совершенно счастлива. Каждый ценил в другом то, каким его партнер был сейчас, не заботясь о том, каким он был прежде или каким он станет впоследствии. Фронт все больше погружался в оцепенение; ни у него, ни у нее не было больше работы; долгие часы они проводили вместе.
Они устроили так, чтобы вместе отправиться в Лион и провести там свои короткие отпуска. Но тут, словно им запрещено было выходить за пределы защищавшего их круга, чары рассеялись. Он стал требовать от нее исповеди. Не вдаваясь в детали, она рассказала ему свою жизнь лишь в общих чертах, неспособная, как все влюбленные женщины, возвращаться к своему прошлому, коль скоро она порвала с этим прошлым. Это не удовлетворило его. С дотошностью интеллигента и с нетерпимостью юнца он недоверчиво расспрашивал, ревнуя ее к настоящему, к врачам, рядом с которыми она жила в ужасающей скученности госпиталя, и к ее прошлому, к любовникам, которые растранжирили ее жизнь, — особенно к своему предшественнику. Ревность — это прежде всего удивление. Оказавшись лицом к лицу с жизнью, он по молодости лет удивился; он увидел в ее жизни лишь то, что невозможно исправить; он с испугом вглядывался в существо, которое безвозвратно растратило свои лучшие годы. Она казалась ему подобием прекрасного памятника, пережившего стольких мужчин благодаря какой-то сверхъестественной силе. Не против этой непоправимости он восставал. Ему было необходимо хотя бы в воображении сделать это безвозвратно ушедшее время — своим. Он добивался все новых и новых подробностей, инстинктивно пытаясь приобщиться к этому опыту и этому знанию.
Он страдал и не находил себе места, и она тоже незамедлительно стала страдать — и еще сильнее, чем он. Она терялась под взглядом этих молодых обвиняющих глаз, вспоминая, что у нее уже все позади, что ей уже сорок; она словно пробуждалась от долгого сна. Ей требовались все ее силы, чтобы не кричать, принимая от него эти удары и ласки. Он все время ее желал, он переставал желать ее тело только лишь для того, чтобы вожделеть ее прошлое как самое бесценное из ее сокровищ.
Вскоре эта пытка сменилась другой. На долю Алисы выпало новое испытание. Жилю, видимо, надоело добиваться от Алисы рассказов об ее жизни, ему захотелось поговорить о себе. И он начал рассказывать ей про Мириам. Она изумилась, узнав, что он женат, и у нее буквально дух захватило, когда он поведал ей о последних месяцах своей жизни. Вот что, оказывается, таилось за возвышенными сентенциями этого молодого солдата.
Она реагировала со свойственной ей откровенностью:
— Я не думала, что в тебе сидит парижанин... самый заурядный обыватель...
Он посмотрел на нее с восхищением, испуганным и отчужденным.
Все это было так далеко от нее — корыстные выкладки, ухищрения, гнусности, как и его озлобленно-трезвое отношение к жизни. Она была человеком другой породы, исполненной благородства, защищенной от зла. Но разве не принадлежал он тоже этой породе? Он надеялся, что ее любовь сумеет очистить его от скверны.
Испытав немало на своем веку, Алиса наделена была проницательностью, которая подчас действовала помимо ее воли. Теперь Жиль предстал перед ней в совсем ином свете, и, приглядевшись к нему, она поняла, что он не порвал со своей парижской жизнью даже после того, как они познакомились. И никогда не порвет. Он продолжал заказывать и получать из Парижа предметы роскоши — сигары и сигареты, шампанское, виски. Он ставил ей в упрек осуждение всего того мира, что однажды мелькнул перед ним в Париже, у г-жи Флоримон, поразил его и прельстил. Он находил, что ум у этих людей, хотя порой и холоден, но оригинален и тонок. Она говорила о них с бесцеремонностью человека, которому многое довелось пережить и который без малейшего колебания отвергает чуть ли не все, что он когда-то испытал и познал, и с такой же категоричностью превозносит до небес то немногое, что ему пришлось когда-то по вкусу. Но Жилю только еще предстояло все это узнать, и он восставал против этой трезвости духа, против пресыщенности ума, которому удавалось двумя точными словами выразить тысячи оттенков, подмеченных за добрых два десятилетия жизни.
XXIII
Сердце Мириам заполнила невыносимая горечь. Уже и раньше она научилась умерять свое восхищение Жилем; уже и раньше она в нем обнаружила слабость. То, что представлялось ей свидетельством его слабости, по существу было угрызением совести и отвращением, которые охватывали его от сознания свое власти над ней. Теперь она обнаружила в себе злобу и следом за нею зависть; если у нее оказалась соперница, ей хотелось думать, что эта женщина не так хороша собой, как она. В Бельфоре Жиль признался ей на перроне: вокзала, что Алисе уже сорок лет.
Внезапно ей захотелось показаться людям в выгодном свете, захотелось вернуть себе го, чего Жиль так долго ее лишал. К этому бунту и призывала ее с таким страстным упорством мадам Флоримон, убеждавшая Мириам в несправедливости жребия, который та принимала безропотно. Почему Жиль отстранил ее от любви, от успеха? Последний аргумент оказался важнее всего. Конечно, в Мириам жила чувственность, которая глухо и подспудно бунтовала; этот бунт вызревал еще под сенью Жиля, но, несмотря на присущий ее характеру воинственный дух, она тогда вяло реагировала на болезненные уколы, наносимые ее самолюбию.
Когда она вернулась из Бельфора, до нее дошло наконец, что Жиль постоянно ее обманывал. От радости у него вырвалось признание в
