Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

ей вливать в него свое новое знание. Все те движения души, которые некогда были вызваны к жизни ее прежними любовниками, теперь опять появлялись на свет во всей своей волшебной силе. То было чудо преображения, которое, несомненно, проявляется гораздо более мощно у женщин, наделенных страстностью сердца, чем у мужчин того же склада, потому что женщины обладают огромной способностью забывать, позволяющей им потом загореться еще ярче, чем прежде.

Это чудо оказало на Жиля замечательное воздействие, но он был слишком юн, чтобы это понять, и через какое-то время начинал от своего непонимания страдать. Он уступал Алисе во всех отношениях. Даже войну она знала почти так же, как он; она познала Париж с очень многих сторон, ибо ее любовники занимали различное общественное положение. Восхищаясь ее знанием человеческого сердца, он видел, что постоянно попадает впросак, и вынужден был признать свою поверхностность и прямолинейность. Ему было больно при мысли о том, что весной он, возможно, умрет и сердце его не успеет научиться более хрупким и нежным чувствам. Но особенно его поражала та нравственная безупречность, которой была отмечена вся ее жизнь. Алиса с двадцатилетнего возраста целиком посвятила себя любви. Без гроша за душой, она покинула богатого мужа, чтобы связать свою судьбу с художником, у которого была сомнительная репутация, совершенно не было денег и который не мог оставить жену и детей. Впоследствии она снова стала довольно богатой с другим любовником, который был писателем. Потом опять стала бедной с тем, кому было суждено умереть на войне. Она сохранила равную память обо всех своих перевоплощениях. Жиля всегда подкупала подобная верность однажды выбранной линии жизни; такое же свойство характера привело и его на войну. Боясь проявить свою слабость в условиях мира, он думал, что только смерть, ожидающая его во время весеннего наступления, сможет вернуть его на прямую стезю, которую всегда выбирала Алиса.

XX

После отъезда Жиля страдания Мириам стали невыносимы. Она, так мечтавшая в студенческие годы о независимости и представлявшая себе, какая это великая радость — жить одной без родителей и даже не нуждаться в мужчине, а находить опору в одной лишь работе, теперь всем своим существом отвергала навязанное ей одиночество. Прискорбный факт, что Жиль находился на фронте, преобладал над всеми другими мотивами ее страдания, но их не уничтожил.

Мадам Флоримон была, кроме Рют, единственным человеком, кто интересовался ею. Эта дама была крайне поражена, узнав об отъезде Жиля. В отличие от многих, она усмотрела в этом нечто более примечательное, чем просто повод для возмущения. К разнообразию людских характеров она относилась не только с жадным любопытством, но и проявляя определенную широту взглядов, усвоенную теми заурядными и недалекими личностями, которым в силу их профессии или положения в обществе приходится это разнообразие учитывать. Хотя все это расширяло ее кругозор не больше, чем кругозор какого-нибудь модного лекаря расширяет его торопливое общение с пациентами, наша интриганка, принимая у себя в салоне одновременно светских львов и политиканов, первые из которых зачастую бывали хитрей и ловчей, чем вторые, представителей деловых кругов и литературную братию, причем первые обживали воображаемый мир с большим упоением, нежели вторые, бедняков и толстосумов, людей знаменитых и людей, которые в один прекрасный день могли сделаться знаменитыми или уже успели упустить этот шанс, — она привыкла внимательно следить за извилистыми линиями судеб и, зная прихот­ливые людские уловки и неожиданные скачки жребия, имела обыкновение остерегаться скорее клеветников, чем жертв клеветы.

Один из завсегдатаев ее салона, музыкант Саразен, человек достаточно наивный, но корчивший из себя циника, сказал ей:

— Я ведь говорил, что ваш Гамбье просто олух. Он поехал на фронт, потому что непроходимо глуп, верит всему, что говорится в газетах, и очень хочет, чтобы его убили.

— Нет, Саразен, вы не угадали, — возразила она. — Тут дело вовсе не в этом, а в его отношениях с женой.

— Малышка очень мила. Красивая грудь и куча денег. Надеюсь, она скоро станет вдовой. В любом случае, ею надо сейчас же заняться...

— Что ж, попытайтесь. Она очень любит, когда ею занимаются.

— Можно объяснить ей, что он дурак... Кстати, что вы сказали, дорогая? Вы как будто сказали, что из-за нее он снова поехал на фронт? Может быть, она больше не хочет его?

— Нет, вы опять-таки не угадали.

— Тогда объясните.

— Нет.

Мадам Флоримон то бывала очень осторожной и сдержанной, то очень болтливой и бестактной, в зависимости от настроения или того, какое поведение она полагала для себя более выгодным. В данном случае, хотя ее отношение к Жилю и не было свободно от какой-то доли злопамятства, все же она сохранила о нем достаточно умиленное воспоминание, чтобы не отдавать его на растерзание злым языкам; кроме того, ей хотелось поддержать вокруг Мириам ореол некоторой таинственности. Она действительно предполагала, что Жиль отправился на фронт, чтобы доказать свое бескорыстие. Он хотел придать своей жизни, как считал Вертело, некий стиль и, успев так рано наложить лапу на "денежный мешок", как принято было говорить в те времена, поспешил засвидетельствовать, что не собирается вечно цепляться за этот первый выигрыш и готов его поставить на карту ради того, чтобы выигрывать и дальше.

Когда она заговорила об этом с Бертелло, тот выдал ей такую сентенцию:

— Это поклонник всяческих суеверий. Умные люди частенько подкармливают свои идеи самыми нелепыми экспериментами. Я определил его в военные переводчики, это позволит ему вести свою игру.

Все еще ценя Жиля, мадам Флоримон решила разлучить его с женой. Она считала необходимым ставить на людях свою метку — на всякий слу­чай и как придется. Вот почему она изводила свою молодую приятельницу бесчисленными телефонными звонками и приглашениями.

Но Мириам стала убежденной затворницей. Она взяла с Жиля обещание, что он будет писать ей, и лихорадочно ждала его писем, а они приходили редко и были короткими, загадочными, ласковыми и безнадежно далекими. Но при всей ее внешней хрупкости у нее был железный характер ее отца, и она вернулась к себе в лабораторию. Одновременно ей пришлось заниматься квартирой, которую она сняла и где временно поселилась. с)то тоже было достаточно суровым испытанием — устраивать себе жилище, в которое, наверное, никогда не ступит нога ее ушедшего в армию спутника жизни. И все же хлопоты по благоустройству квартиры оказались для нее спасением. Она еще не окончательно потеряла надежду. "Надежда умирает лишь вместе с жизнью". Но так говорят глупцы, которым невдомек, что смерть и есть то мгновение, когда по-настоящему расцветает надежда.