Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

небо, с адским грохотом разорвутся первые сна­ряды, что он опять ощутит тоскливую безысходность, когда войдет в здание прифронтового вокзала, потом доберется до окопов второй линии и снова окажется среди великого уныния разоренной земли, среди пустынного пейзажа, скрытно набитого бесчисленными толпами закоченевших, дрожащих от холода людей. Он делал жалкие попытки, чтобы избежать ненавистной мороки умиления прощальных перронов, которое может еще, затмив собой все остальное, утешить трепещущую от слез, всей душой его обожающую и все ему прощающую Мириам.

Но как он ни старался, ему все же не удалось вызволить Мириам из колдовской власти слез. Слезы, которые она проливала теперь, заставляли ее забыть о других слезах. Новая скорбь позволяла забыть, что ей предстоит потерять отнюдь не любовника.

XIX

Жиль был прикомандирован к штабу пехотной бригады, что к большому его удивлению, а также к большой иронии и любопытству, ставило его в положение штабного офицера, которых он многие годы игнорировал и презирал. Его дивизия недавно высадилась и на какое-то, очевидно длительное время была дислоци­рована на самом дальнем краю фронта, возле швейцарской границы. Он сразу смекнул, что его служба, пока дивизию не переведут на более серьезный участок, будет связана с очень небольшим риском и с немалыми часами досуга. Он развлекался, открывая для себя царившие в американской армии нравы, и словно ребенок, радовался всем, в той или иной мере выгодным для него новшествам, о которых и слыхом не слыхивали во французской пехоте.

Однажды вечером он приехал в Бельфор, чтобы принять душ. Ему совершенно случайно удалось получить номер в лучшей из гостиниц, и он был очень этому рад. Когда он выходил из ванной и полуголый возвращался в свою комнату, он в коридоре столкнулся с французской медицинской сестрой.

Обрамленное белым лицо отличалось удивительной красотой. Довольно внушительный, но мастерски вылепленный нос, большие и светлые, непринужденно глядящие глаза, отмеченный благородной чувственностью рот. Все это поразило Жиля. Разумеется, он уже не придерживался тех наивных представлений о фронтовом целомудрии, которые были ему свойственны прежде, и, оказавшись в этом маленьком бедном городке, ощутил большое волнение. Он мечтал о том, что в тылах американской армии встретит немало женщин из автомобильных и других вспомогательных служб. Он изголодался по женщинам, его неудержимо влекла к себе плоть, но лицо, которое он увидел, было не толь­ко плотью. Наряду с обычным желанием из глубин его существа выплыло совсем другое желание, которого он дотоле не знал, острое желание прикоснуться к этой, проносящейся мимо судьбе. Он увидел, что женщина, так же, как и сам он, взволнована этой встречей. Они были единственными французами в этой

битком набитой американцами гостинице, и коридор по счастливой случайности был пуст. Она тоже остановилась. Без малейшего колебания он отворил свою дверь. Он ласково дотронулся до ее руки, и она вошла к нему в комнату.

— Вы француз? — спросила она, и в чистосердечной улыбке открылись великолепные зубы.

Улыбка казалась почти наивной, и эта наивность была особенно удивительна потому, что при свете лампочки, которая свисала с потолка на шнуре, глаза, лоб, щеки, подбородок выдавали в ней женщину лет сорока. Голос у нее был глубокий и чистый, выражающий страстность натуры.

— Да, — ответил дрожащим голосом Жиль.

Дрожал у него не только голос, он дрожал всем телом. Он швырнул куда попало купальные принадлежности, принесенные им из ванной, и обнял ее. Он сделал это движением, исполненным такого благоговейного восхищения, что, казалось, не обними он ее, это было бы проявлением крайней непочтительности. Однако она отстранила его и положила свои сильные руки ему на предплечья.

— Да, я понимаю, но...

Она не скрывала своего волнения и жадно, глубокими вдохами вбирала его в себя.

— Ох, умоляю вас, — сказала она, — у вас замечательный голос, но помолчите.

Она подставила ему лицо, но все еще не разрешала целовать ее в рот. Она знала, что у нее красивое лицо с большими подвижными зрачками под трепещущими веками, под белым и чистым лбом. Он пылко целовал эту библейскую глину, вдохновенно сформованную резцом зрелости.

Она снова отстранила его, на этот раз для того, чтобы развязать косынку. Пока она поднимала к голове свои большие, с немного набухшими венами руки, он смотрел на ее тело. Как было прекрасно — с полным доверием желать это тело, укромно скрытое за одеждой, такое чудесно неведомое тело, которое ему было с незапамятных времен столь знакомым и близким.

Освободив от косынки свои густые волосы, в которых поблескивали серебри­стые нити, она попросила его погасить свет. Он погасил, и оба разделись один подле другого, не прикасаясь друг к другу. В комнате слышалось их двойное дыхание.

Настал миг, когда он почувствовал, что на ней нет больше никакой одежды.

Она шепнула сдавленным голосом:

— Вы здесь с американцами? -Да.

— Вы уже были на фронте? Впрочем, конечно. Вы все это любите.

— Да.

— Я тоже.

Они упали в постель, уверенные друг в друге.

Возвратившись в реальный мир, они радостно изумились, ибо уже знали, что это неожиданное объятие было только чудесным началом. В любви нет ничего прекрасней и чище подобного старта. Они друг на друга смотрели и узнавали друг друга. Когда они вошли в эту комнату, обоих посетило видение, в котором, за один краткий миг охватив все самое существенное в жизни другого, каждый заранее смог увидать детали и частности; Жиля не удивила, например, форма ее ушей. Он мог лишь заново прочитывать на этом лице какие-то подробности, которые успел ощутить с первого взгляда. В его жизнь вошло свободное, сильное, искреннее существо, одна их тех редких цельных натур, которым природа много дала и которые щедро ей этот долг возвращают.

В Жиле она с радостью увидела человека, который, хотя и был моложе ее, предстал перед ней существом той же самой породы, что и она, настолько он был непосредствен и прям. Движенье, каким он объял и окутал ее в постели, было лишь продолжением спокойного жеста, утверждавшего его господство над ней, права на которое он заявил, когда посмотрел на нее в коридоре.

Самая большая радость, которую женщина получает от мужчины и из которой она может извлечь глубокое чувственное удовлетворение, это уверенность в его нравственном мужестве. Возвратившись на фронт, Жиль мог дать ей эту уверенность. Конечно, в своей оценке мужского характера женщины способны чудовищно заблуждаться, но то удивительное потрясение, которое испытывают они, повстречавшись с мужчиной, чья натура многообещающе незаурядна, доказывает, что даже при том, что женское мнение бывает пассивно, оно непременно