Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

исходит из лучших свойств мужской природы. Это утверждение справедливо в отношении женщины и самой легкомысленной, и самой серьезной. За несколько лет Жиль сбросил с себя старую кожу и вышел из нее с юными мускулами, закаленными всем его опытом жизни в Париже — контактом с душами доступных девиц, душами, имеющими тот же глянец и ту же сопротивляемость, и контактом с душой молодой девушки, приучающим к головокружению. Горькое наслаждение, полученное от него одними, восхитительное несчастье, приключившееся из-за него с другой, смогли подготовить глубокую радость третьей. Глубокую радость, но и страдание, ибо, когда Жиль опять включил свет, эту сорокалетнюю женщину, представшую в полной своей наготе, с длинными, посеребренными сединой волосами, перед мужчиной, про которого она знала теперь, что при всей своей молодости он опасно опытен, охватил трепет. Впервые в жизни она осознала свою победу как первый шаг к неминуемому поражению.

Однако Жиль был самым скромным, почтительным, восхищенным, самым благодарным из победителей. Он учился с радостью и восторгом. Все терзания его последних недель, коварное сомнение, обманом прокравшееся в него и сыгравшее роль угрызений совести, — все это встрепенулось в нем на мгновение лишь для того, чтобы составить контраст с его теперешним пробуждением к жизни, к гордой уверенности и силе. Он ожил — а вернее сказать, начинал жить. Он выбрался из мрака после долгих мучительных и грязных родов. Искушенным сердцем он мог оценить всю великую правомерность своего порыва.

У них не было охоты разговаривать, они как могли оттягивали мгновенье, когда надо будет переходить к скучным подробностям гражданского состояния, к рассказу о прошлых своих воплощениях. Когда на страстного поклонника музыки, благодаря хорошему оркестру и гениальному дирижеру, как подлинное откровение обрушивается вдруг симфония, к которой он долгие годы пытался наугад подобрать духовный ключ, он отбрасывает уже не нужную ему больше программку, где ему сообщается куча формальных сведений, таких как дата создания этой симфонии, предполагаемое настроение, в котором пребывал композитор в момент ее написания, его денежные затруднения, его отношения с тупыми хозяевами жизни. Жиль и эта женщина стали вдруг обладателями драгоценного знания, которое, однако, невозможно выразить формулами.

— Как мне вас называть? Может, было бы лучше, если 6 вы вовсе не говорили мне своего имени? — спросил Жиль.

— Наверно, так, — отвечала она.

В улыбке сверкнули зубы. У первой же фразы, произнесенной ее любовником, был отменный нравственный вкус, который она с наслаждением смаковала.

Позже, уже ночью, она назвала себя Алисой.

Алиса работала медсестрой в одном из госпиталей Вогезского фронта, невдалеке от Бельфора. Поскольку на этом участке было почти так же спо­койно, как и на участке Жиля, она была не слишком обременена работой. И они встречались два-три раза в неделю. Иногда в их полном распоряжении оказывалась целая ночь или добрая половина дня. Медицинской сестрой она стала после того, как на фронте погиб ее последний любовник, но уже раньше глубокая преданность, которую она испытывала к этому человеку, капитану пеших стрелков, устремила все ее помыслы к фронту.

То, что Алиса осталась верна столь ею почитаемой военной любви, которую пехотный капитан оплатил своей кровью; ее мечта посвятить этой памяти последние годы женского расцвета, которые ей еще оставались; отвращение к Парижу и к царившим там нравам — все это пришлось Жилю по душе. После нескольких пылких объятий любовь остается большой любовью только при общности других чувств и наклонностей, не только любовных. Все сходилось к тому, чтобы связь их стала большой любовью, но даже краткость их встреч свидетельствовала об их преданности другим каким-то заботам, а не только собственной радости.

Для своего пехотного капитана Алиса сделала все, что может сделать женщина в ее положении. Он умер после их длительной связи, в которой были с лихвой исчерпаны душевные силы, заложенные в любви. Она долго его оплакивала и продолжала чтить его память после того, как слезы иссякли. К моменту, когда она встретила Жиля, она не чувствовала себя готовой к решительной перемене; она уже думала, что ей пришло время отказаться от радостей жизни. И в нечаянном даре, так неожиданно осчастливившем ее гостиничного соседа, которого вскоре неизбежно и грубо у нее отберет его молодость, если не смерть, — было многое от этого ощущения.

Для Жиля в ней воплотилось все то, что он долго и тщетно пытался найти и в солдатской среде, и у девиц легкого поведения. Это прекрасное тело, уже немного усталое, но вылепленное из на редкость прочного материала, это лицо, которое удерживало красоту на такой безукоризненной костной структуре и поэтому должно было без ущерба перенести все посягательства возраста, - и это тело, и это лицо пробуждали в нем волнующий образ силы и гордости, реальное воплощение которого он долго искал как на войне, так и среди отвергнутых обществом человеческих тел. Он понимал теперь, какой тайной потребностью зачастую диктовался его выбор: его тянуло к девицам телосложения плотного и обильного, потому что это было для него олицетворение того сердечного великодушия и благородства, безраздельно служить которому было предназначено ему, как он верил, самою судьбой. Алиса дарила ему это великодушие и благо­родство — полностью раскрывшуюся и без остатка себя отдававшую силу. Она раскрылась и отдала себя еще до встречи с ним. Но дары, в которых она себя расточала, были настолько щедры и безоглядны, что они закалили ее, подготовив для новых столь же щедрых даров. После мужа, который оказался для неопытной девушки ошибкой молодости, у нее было трое любовников, каждый из которых безраздельно заполнил многие годы ее жизни.

С нею он забыл о своих парижских уловках, страданиях, связях. Он любил Алису со всей вновь обретенной силой своей военной любви, до блеска отполированной цинизмом и угрызениями совести. Еще ничего не зная об этом недолгом и отвратительном прошлом, она была немало удивлена непостижимой смесью простодушия и резкости его суждений. Простодушие, кажется, преобладало. Его неудержимо к ней влекло, это был стихийный порыв юнца, не знавшего матери. Впрочем, молодые люди, особенно из тех, кто оказался затянут в большие общественные катаклизмы, вовлечен в серьезное мужское испытание, в революцию или войну, всегда ведут себя с первой любовницей совершенно как дети. В свои двадцать три года он, по причине подневольности и невзгод военного бытия, во всех сферах жизни или многого просто не знал, или о многом лишь интуитивно догадывался; и то и другое изумляло и очаровывало ее своей свежестью и чудодейственной силой. Чудом было и то и другое, ибо позволяло