Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

вполне сознавала, в каком двойственном состоянии пребывают сейчас их души, хотя страстное влечение к Жилю, которое вновь охватило ее с неистовой силой, не могло ей позволить долго пребывать в этой двойственности.

Он и в самом деле ответил:

— Нет. Я знаю, как выглядят люди, которые только что умерли. Они принимают такой вид, который обязательно должен нас обмануть: смерть — это маска. Я знаю, что смерть — это маска. Я на фронте с лихвой нагляделся на ту ловкость, с какой люди напяливают ее на себя. Особенно памятен мне один мой солдат: убитый, он выглядел таким спокойным, таким скромным, таким умным, — он, кто всего за минуту до смерти с превеликой готовностью ржал, слушая дурацкую байку об украденном котелке. И вдруг взглянул на нее с живым любопытством.

— А ведь вы не верите в небытие после смерти. Разве я не прав? Для Мириам был всегда в высшей степени интересен ход его мыслей;

был он ей интересен и сейчас; любопытен, как всегда, но не больше того, ибо подобный вопрос не встречает отклика в душах наших современников. Ответ Мириам оказался самым банальным и плоским, это был наихудший ответ, ибо этим ответом она хотела угодить и овцам и волкам:

— Я верю, что там, наверно, должно что-то быть, однако не то, о чем обычно толкуют.

Жиль посмотрел на нее с внезапным испугом, он вдруг увидел, что ее ум, к которому он до сих пор испытывал огромное уважение, был чудовищно ограничен. Как далека она от него! Какому мрачному миру прикладных наук она принадлежит. Как похожа она на своего покойника, выпускника Политехнической школы. Он подумал о Карантане, о его богах, которые любили людей и отдали свое тело ради их спасения, — о Дионисе, Аттисе, Осирисе, Христе.

— А вы? — спросила она, удивленная иронией, в которую ему удалось обратить свое пламенное презрение.

— Я?

Он собирался отрезать решительно: "Я верю", а затем, увы, уклонившись от фантастического, нелепого и притом дерзновенно точного христианского ответа, свернуть к пантеизму, такому заманчиво доступному и оттого еще более сомнительному, — как в дверь постучали.

Это был лекарь для мертвецов. Жиля обуял очередной пароксизм острейшего любопытства. Как отреагирует врач на всю эту ситуацию? Не заподозрит ли он Жиля, не заподозрит ли он Мириам? Не прочтет ли он на их лицах неуместно жестокого согласия с этой смертью? И уж во всяком случае, не попытается ли он уличить их в том, что они способствовали ей своим равнодушием? На физиономии Жиля был написан почти что вызов, он жаждал инцидента, осложнения, начала скандала. Но тотчас понял, что никакого скандала не будет. Лекарь для мертвецов сам бы мертвец. Ему, казалось, были чужды те человеческие чувства, которые могли бы сделать его опасным, — зависть, злопамятность, недоверчивость, злоба. Казалось, он даже не подозревал о существовании мира, в котором разыгрываются трагедии.

Жиль взял инициативу на себя.

— Вот ... мадемуазель, дочь покойного... А я...

Он на секунду запнулся и почувствовал, что Мириам с беспокойством глядит на него.

— А я — ее жених.

Он покраснел и посмотрел на Мириам. Обоих потрясло неуместное вторжение этого задушевного слова.

— Хорошо... Мадемуазель... Мсье... — пробормотал врач.

— Там... Речь идет о самоубийстве.

— А!

— Господин Фальканбер так и не смог придти в себя после того, как на фронте погибли два его сына.

Врач посмотрел на Жиля с некоторым удивлением; самоубийство, совершаемое по такой странной причине в эпоху вселенской резни, показалось ему непозволительной роскошью. Жиль почувствовал, что к его устам подкатывает волна многословных объяснений. Это было опасно, у него могли вырваться слова, о которых потом придется жалеть. Он поспешил прервать этот разговор.

— Проходите... Впрочем, с минуты на минуту должен придти домашний врач, доктор Дюрюэль.

Это громкое имя пресекло дальнейшие попытки врача разобраться в случившемся; мелкий лекаришка понял, что ему не по плечу тягаться со своим знаменитым собратом. Все трое вошли в библиотеку. Мсье Фальканбер еще сидел в своем кресле с револьвером в руке. Мириам решила пока ничего не трогать. Здесь врач все-таки удивился; зрелище было действительное редким: кавалеры Большого креста ордена Почетного Легиона нечасто кончают жизнь самоубийством. Смерть уже успела сильно изменить г-на Фальканбера. На белом проступило зеленое с серым. На жилете не было крови.

Лекарь был также сбит с толку отсутствием членов семьи.

— А семья? Кроме вас никого больше нет, мадемуазель?

По бесстрастным физиономиям Жиля и Мириам тоже скользнула тень замешательства.

— Доктор Дюрюэль сейчас должен придти.

— Я предпочел бы все необходимые формальности совершить с ним вдвоем. Несколько минут все трое неподвижно стояли у кресла. Мертвые абсолютно ничего не говорят, и кажется, что это молчание выражает их полное безразличие к нам, живым.

Врач стал для проформы задавать вопросы относительно времени и обстоятельств самоубийства. Ему отвечала Мириам. Жиль вышел из комнаты.

Когда пришел доктор Дюрюэль, все было проделано быстро и просто.

XV

Через несколько дней после похорон мсье Фальканбера позвонила по телефону Рют Розанблат и сообщила Мириам, что друг, которого она ей так расхваливала, находится в отпуске в Париже; нужно как можно скорей показать его Жилю. И Мириам пригласила его на обед.

Жиль узнал, что этот Клеранс — внебрачный сын политика, носящего ту же фамилию, депутата туманных политических взглядов левоцен­тристского толка, но обладавшего вполне устойчивой репутацией дельца и спекулянта, — и некоей весьма известной в Париже дамы, мадам Флоримон, которая имела когда-то, по словам Рют, целую кучу любовных интрижек, а теперь принимала в своем салоне целую кучу людей.

Клеранс, красивый, элегантный юноша в офицерском мундире переводчика английской армии, понравился Жилю. Крест "За боевые заслуги" свидетельствовал о том, что Клеранс служил в пехоте отнюдь не для отвода глаз. При этом он был умен и, казалось, был в курсе буквально всего на свете. Клеранс смог сделать те же заключения по поводу Жиля и тоже как будто остался доволен. Оба тотчас нашли общий язык и повели разговор в той полуциничной тональности, которая немного напоминала Жилю его отношения с Бенедиктом, но на другом уже уровне. Войдя, Клеранс незаметно обвел быстрым оценивающим взглядом обстановку квартиры и посмотрел с улыбкой на Жиля, выражая свое одобрение. У него была крепкая спортивная фигура и тонкое лицо со слегка расплывчатыми, трудноуловимыми чертами. Впечатление двойственности, которое могло оставлять это лицо, всякий раз исправлялось подчеркнутой определенностью жеста и тона. За обедом он не раз возвращался к вопросу о честолюбии и говорил как о вещи само