Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Жиль понимал, что говорить таким тоном недопустимо, но ничего не мог с собою поделать, собственная наглость опьянила его. Мсье Фальканбер уже поднимался с кресла, а Жиль еще продолжал говорить в пароксизме стыда и ярости:
— Вы прекрасно знаете, сударь, что одиночество — страшная вещь; вам пришлось заплатить высокую цену, чтобы это узнать. Разве вам не понятно, что дочь ваша чудовищно одинока и что я тоже очень одинок? Да и сами вы тоже. Почему вы не хотите разбить этот лед?
Опешивший мсье Фальканбер опять повалился в кресло. Накал страстей достиг апогея. Но Жиль, опустошенный и отчаявшийся, вышел из комнаты.
XIV
Мсье Фальканбер сидел у себя в библиотеке. Он обводил взглядом все, что его обступало вокруг, но натыкался только на мертвые вещи. Его книги были всего лишь мертвые вещи. Книги, толковавшие об истории.
Все, что большинство историков сообщает нам о жизни людей, представляет собой не более чем мутный осадок; они говорят о политической деятельности, но и она всего лишь осадок. В мире есть небо, краски, запахи, женщины, дети, старцы, есть Бог, который удивительным образом присутствует сразу во всем и предстает перед нами в обликах тысячи различных божеств, но политики и история не принимают этого в расчет. Мсье Фальканбер искал в книгах лишь то, что он знал: абстрактное действие.
Он всегда действовал. Для чего? Не для того, чтобы зарабатывать деньги, а для того, чтобы снова и снова соприкасаться с тем единственным мерилом успеха, каким являются деньги. Он никогда не смог бы поверить, что действия его были правильными, если бы тысячи раз не прикасался снова и снова к этому символу успеха, признанному всеми людьми. Его мало заботили соображения по поводу социализма. При этом он разделял левые, даже можно сказать, радикальные взгляды. Он был демократ; быть демократом — это понятие для еврея наполнено чисто телесным, физическим смыслом. Он восхищался Жоресом как великим поэтом типа Виктора Гюго, которого почитал еще в юности. К католикам он относился терпимо и снисходительно, хотя к пастырям их испытывал недоверие; он готов бы признать генералов в военных мундирах, но не любил генералов в штатском, видя в них воплощение всяческих предрассудков. Он любил Францию по тем же причинам, по которым немного ее презирал: нестрогая, снисходительная страна, чересчур снисходительная. В начале войны он трепетал, боясь за нее, но он в ней не сомневался, ибо сомневаться в ней значило бы сомневаться в прочности отношений, которые завязала с Францией его семья, жившая прежде в Эльзасе.
Он смотрел на стоявшие вокруг книги, на эти игрушки, помогавшие хоть как-то заполнить пустые часы его старости. Старость делового человека всегда пуста. Наступает момент, когда ты больше не можешь зарабатывать деньги. Ты бессчетное число раз доказал, на что ты способен, и всегда это было абсолютно одно и то же. И сыновья его были убиты. Он надеялся, что сыновья будут продолжать его дело — тоже будут зарабатывать деньги. Оправданием предпринимательства служат для буржуа его дети. Он мог бы еще допустить, чтобы один из них занялся политикой, как аристократическим продолжением предпринимательства. Но разумной политикой. Его молодому кузену Леону Блюму не следовало вступать в социалистическую партию. Этот Леон — человек, без сомнения, очень умный, но он опрометчив. В общественной деятельности евреям положен предел: они должны безошибочно знать, в какой сфере им можно рассчитывать на успех.
Во времена дела Дрейфуса мсье Фальканбер сделал своих детей католиками, что не помешало ему быть дрейфусаром. Теперь это уже давно позади. Его сыновья оказались убиты; Франция поймала его на слове. Он имел за это зуб не на нее, а на жизнь. Евреи понимают жизнь лучше, чем все остальные народы, они смотрят на жизнь более реалистично. К сожалению, остальные гораздо более многочисленны, чем евреи, и жизнь разделяет безумие этого большинства. Жизнь отвратительна и безумна. Люди истребляют друг друга. Эта война, эта никому не нужная драка... Конечно, Германия, Вильгельм II — наиболее оголтелые из всех современных безумцез. Но Пуанкаре, Клемансо? Нет, весь этот мир сплошное безумие. Все теперь давно позади, все мертво.
Он смотрел на стены своей библиотеки, холодные, как стены могилы. Он уже находился в могиле. Хватит ему вертеться в ней с боку на бок, хватит мучиться совестью. Нужно наконец сделать то, что положено делать, когда хочешь закрыть навсегда глаза и больше не думать. Мсье Фальканбер верил в небытие. Он верил в небытие так же, как прежде верил в деньги. Для него Вселенная была Биржей, по сторонам которой расположены детские спальни. Вокруг него было небытие. Его дочь? Она собирается вручить себя этому парню, охотнику за приданным. Значит, вот к кому уйдут его деньги, деньги его сыновей. Парень довольно умен, но предельно нелеп. Чем он станет заниматься? Ничем. Он не желает зарабатывать деньги, не желает доказывать, на что он способен. Чем он будет заниматься? Писать. Что писать? У него нет веры в самого себя. Когда задаешь ему вопрос, он застывает с разинутым ртом, делая вид, что не понимает, и при этом очень доволен, что не понимает. Вот она, извечная инертность христиан Мсье Фальканбер так и не заметил, что этой инертностью были заражены его собственные сыновья.
Вот что станет с его деньгами. Лучше их просто выбросить в Сену. Все оказалось напрасным. Последняя и чудовищная насмешка - его деньги в руках этого ничтожества и грубияна — весьма точный итог всей его жизни. Конечно, он бы мог здорово поубавить доченькино наследство. Нет. Этого делать не надо. Пусть уж все будет как есть. А молодчик обманет ее. Мсье Фальканбер не любит своей дочери, она не его плоть и кровь, у нее плоть и кровь его супруги, холодная, никогда не знавшая трепета.
Мсье Фальканбер взял револьвер. Это был для него не просто револьвер. Это был ключ в совершенно конкретное место — в Небытие. Что такое Небытие? Мсье Фальканбер не задавался этим вопросом в тот день, как, впрочем, и во все остальные дни. Существовали вопросы, которых мсье Фальканбер себе никогда не задавал. Он был кавалером Большого Креста ордена Почетного легиона, с отличием окончил Политехническую школу.
Он уже собирался воспользоваться ключом, но в это время кто-то без стука вошел. Он свирепо нахмурил брови. Кто посмел нарушить его уединение? Кто-либо из прислуги? Дочь? Нет, это была его секретарша.
Секретарша бы/и его любовницей.
