Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Она увидела револьвер. Она бросилась к мсье Фальканберу.
— Нет, нет! Я знаю, что вы не любите меня. Но я, я так вас люблю! Я знаю, что вам этого мало. Я не могу вам заменить ваших сыновей. Дождитесь замужества вашей дочери. Я говорю вам сейчас глупости, я знаю; это замужество вам неприятно. Ваши сыновья не хотели бы, чтобы вы это совершили.
— Замолчи. Я вновь обрету своих сыновей. Оставь меня. Уходи. Где он их обретет? В небытии?
— Какой вы злой! Нет, вы добрый. Вы так настрадались. Неужели вам безразлично, что я вас люблю? Вы мой любовник, вы мне дали возможность познать любовь. Я хочу, чтобы вы любили меня!
Секретарша нашла самые искренние слова, и они могли стать самыми действенными словами. Она была в восторге от того, что мсье Фальканбер занимается с ней любовью. Мужскими достоинствами старика она гордилась еще больше, чем его умом. Гордилась до такой степени, что совершенно забывала в эти минуты про его деньги, про его репутацию, про его орден.
Но эти слова вызвали у мсье Фальканбера негодующий вопль. Он жаждал небытия, он верил в небытие.
Когда на следующий день Мириам вошла в библиотеку, она увидела в кресле мертвого отца. Ее охватил страх. Страх за него, ужасно одинокого, всеми покинутого. Одиноким, всеми покинутым бы он и прежде; таким он отныне пребудет окончательно и навсегда. Слишком поздно. Смерть преподает молодым наглядный урок непоправимости, роль которой в человеческой жизни они понимают меньше, чем дети. Молодым хватает других забот, им нужно прежде всего созидать свою жизнь, понимать они будут потом.
Как объяснить пронзительную жалость, охватывающую живых, когда она сталкиваются со смертью? Они жалеют себя; на какую-то долю секунды им приоткрывается небытие, отнестись к которому они способны лить с недоверием. Перед Мириам леденящим кошмаром мелькнула роковая неотвратимость одиночества, завещанная ей отцом; этот дар он передал ей по наследству путем воспитания, которое он получил сперва сам, а потом дал и ей.
Отцовская смерть передала ей также упрямое мужество: Мириам решила еще крепче ухватиться за Жиля. Если она лишится Жиля, она будет в целом свете одна. И она пуще прежнего полюбила его — с робкой тревогой, со страхом его потерять. С огромной радостью подумала она и о том, что стала теперь полной хозяйкой своих душевных движений и огромного состояния и что все это: свободу и богатство (составляющие одно целое) — она отдавала ему, вместе со своим умом, сердцем и телом. Она была глыбой металла, брошенной под удары его молота на наковальню.
Первым побуждением Жиля, когда он услышал в телефонной трубке совершенно спокойный голос Мириам, было удостовериться в надежности своего алиби; он физически ощущал нависающее над ним грозное изречение "Hie fecit cui prodest"[3]. В своем кабинете на Кэ д'Орсе он находился неотлучно. Этому безупречному алиби он порадовался, пожалуй, не меньше, чем выпавшей на его долю невероятной удаче. Он был так уверен теперь в своем богатстве, он обладал теперь такими огромными средствами, что ему захотелось немедленно ими воспользоваться, и, прежде чем поехать к Мириам, он отправился к австриячке.
Покинув австриячку, которую он оставил в сладостном изнеможении после внезапно обрушившегося на нее пленительного урагана, он отметил, что его жизнь удачливого выскочки начинает сводиться в неким привычкам — к девицам и барам, к роскоши в одежде, роскоши, которая, становясь все более изысканной, тем самым ставит себе предел; ему показалось, что он всего лишь отдает дань вежливости какому-то ритуалу. Будь у него характер, он в нем бы нашел защиту, нехитрый способ оградить себя от всего этого, и не нуждался бы в таком огромном богатстве, как то, что вручала ему теперь Мириам. Войдя в кабину лифта, он признался себе, что даже от собственного цинизма не получает уже удовольствия; оно сократилось до размеров точки в пространстве. Ему вспомнилась фраза одного из профессоров, услышанная когда-то на ужасающе скучной лекции: "Геометрия, господа, вопреки тому, что полагают на сей счет невежды, дает человеку самое глубокое наслаждение, самое глубокое, господа". Поднимаясь сейчас в кабине лифта, он был страшно далек от этой духовной геометрии.
Он вошел в квартиру и увидел то, что ожидал увидеть, — черствое лицо Мириам. Она тоже показалась циничной? Смерть отца явно обрадовала ее. Жиль посмотрел на нее с восхищением, что было формой восхищения самим собой. Но затем его чувства переменились, он думал теперь только о мсье Фальканбере. Этот человек его всегда интересовал; в разговоре с ним Жиль сделал открытие, которое он, наверно, уже не забудет и которое станет в дальнейшем служить ему защитой от самодовольства напыщенных умников (впрочем, опыт войны во многом уже подготовил его к такому открытию): можно, оказывается, обладать очень сильным характером, не обладая при этом столь же сильным умом. Он мог бы помешать ему умереть. Любое душевное движение, если оно продиктовано любовью, может иметь самые неожиданные последствия; люди ведь так податливы. Он мог бы многому научить мсье Фальканбера. С помощью Жиля эта душа, пусть с опозданием, еще могла бы ожить, расцвести. Он бы больше не думал о своих сыновьях, он обрел бы нового сына.
Жиль стряхнул с себя эти мысли. В тайниках души он ломал сейчас перед собой комедию, как другие ломают ее перед другими, выставляя ее напоказ наподобие черных перчаток и проникновенно декламируя над гробом: "Я хорошо его знал. Это был человек, который..." Комедия в конечном счете искренняя, ибо, оплакивая мертвых, этих бывших живых, живые действительно сожалеют, что не помогали им жить, и сожалеют тем самым, что и их собственная жизнь была прожита недостаточно достойно, а они могли бы прожить ее достойней и лучше, если бы щедрее отдавали себя другим. Ах, нам надо придавать глубину каждой минуте и каждой секунде, иначе они будут безвозвратно утрачены вечностью.
— Хотите его увидеть? — спросила с усилием Мириам.
Она была совершенно уверена, что Жиль откажется от участия в этом циничном спектакле, ибо
