Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Жиль снова заговорил.
— Ты знаешь? Грех — это такая штука, в которой я ровным счетом ничего не понимал. А теперь я начинаю ощущать идею греха.
— Это не идея, малыш. В религиях не бывает идей. Есть только добытые опытом факты.
— Христианская идея.
— Полноте! Христианство — это смесь всех религий, в нем есть и что-то самое примитивное, и что-то самое развитое. Именно поэтому его невозможно разрушить. Под греческими и еврейскими словами таится опыт различных рас, древнейший опыт всего человечества. Грех — неминуемый опыт. Грех — это история Эдипа. Это... Осторожно, малыш, вот мы уже в моей книжке, но все-таки я не буду тебе ее пересказывать.
— Я как-то прочел твои заметки об этом, об истоках осознания греха. Но теперь мы уже не у истоков. И я собираюсь совершить преступление с полным сознанием того, что совершаю.
— Ну-ну! Прежде всего, не надо считать, что Эдип действовал бессознательно. Убить человека, спать с его вдовой, матерью семейства, — все это поступки, которые, быстро ты их совершаешь или медленно, требуют хотя 6 немного пошевелить мозгами. Что касается тебя, причины, которые ты выдвигаешь, вполне могут быть превратны.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ничего, абсолютно ничего. Не думай, пожалуйста, малыш, что у меня какие-то задние мысли. Кроме всякого вздора да каких-то загадочных предсказаний, от меня ты вряд ли что-то услышишь. Тебе бы надо было прожить здесь несколько дней, чтобы я что-нибудь смог уловить или что-нибудь выведать у тебя.
— Я бы с превеликим удовольствием...
— Нет, ты умираешь от желания поскорее уехать. Ты отправишься сегодня вечером.
— Да, — с усилием выдавил из себя Жиль.
Он смог бы остаться еще на два дня, но его уже грызла тоска по Парижу, по дурману Парижа.
Старик заплакал. Жиль больше не сетовал, он только в ярости закричал:
— Я вошел в жизнь этой девушки, как ночью в дом забирается вор и убийца, я к ней забрался как трус!
— Трус перед ней, но перед богами смельчак.
Жиль в большом возбуждении ходил по библиотеке взад и вперед.
— Я не хочу убивать ее в темноте. Я хочу..
— Зажечь ее фонарь.
Старик глядел на Жиля округлившимися глазами.
— Я хочу ей сказать, что мне нужны ее деньги — впрочем, я ей это уже сказал, — и что у меня нет никакого желания ложиться с нею в постель — этого я ей еще не говорил...
— И что же дальше?
— Дальше... Если она еще захочет, я ее возьму.
— Само собой разумеется.
Старик глядел на Жиля покачивая головой.
— Угрызения совести — не самая красивая вещь. Именно они и уродуют физиономию преступника.
— Ах, это я знаю!
— Жиль, я тебя меньше люблю эти последние пять минут. Я не люблю садизма. Остаток дня был довольно тягостным.
XIII
Через несколько дней, когда Жиль пришел на авеню де Мессин, он увидел, как в прихожей мелькнул силуэт молодой женщины и исчез за тяжелой портьерой библиотеки.
Горничная сказала ему с полу почтительным, полунасмешливым видом:
— Теперь у мсье секретарша.
И Жиль решился на то, о чем он давно уже думал.
— Спросите у мсье, не будет ли он любезен меня принять.
— Но мсье Жиля ждет мадемуазель.
— Это ничего, я пробуду не больше минуты.
— Не думаю, что мсье примет мсье.
— Там будет видно.
После довольно длительного отсутствия горничная вернулась.
— Мсье соблаговолил принять мсье. Это удалось не без труда. Жиль устремился к портьере, надеясь снова увидеть хорошенькую секретаршу, но мсье Фальканбер был один.
Жиль нашел мсье Фальканбера очень изменившимся, очень постаревшим. Какая-то неотвязная мысль прочно засела в его глазах. Мельком, без улыбки взглянув на незваного гостя, он сказал медлительным, ужасающе глухим голосом:
— Чего вы от меня хотите?
Жиль произнес слова, которые ему уже давно хотелось произнести и которые могли больше всего возмутить мсье Фальканбера:
— Я хочу знать, что вы думаете обо мне.
И в самом деле, мсье Фальканбера даже затрясло от негодования.
— Ах, скажите на милость!.. Я прошу вас меня оставить.
— Вы прекрасно знаете, что ваша дочь хочет выйти за меня замуж. Неужели вы доверите ее неведомо кому?
Хотя мсье Фальканбер твердо считал, что он пребывает уже за пределами этого мира, все же он оказался способен удивиться такому поведению. Он с отвращением посмотрел на Жиля.
— Моя дочь может совершить все глупости, какие захочет. И не мне ей в этом препятствовать. Я никогда и ни в чем не ставил ей преграды.
Таково было полное бессилие этого человека действия, который не имел никакой власти ни над своей женой, ни над собственной личной жизнью, ни над судьбой своих сыновей. К чему было ворочать людьми и делами на протяжении долгих сорока лет?
Жиль неторопливо продолжал:
— Ах, значит вы считаете, что ваша дочь совершит глупость, если выйдет за меня замуж?
Скорбное лицо старого господина мучительно исказилось.
— Моя дочь никогда не любила меня.
— А вы сами ее любили?
Скорбное лицо на мгновенье застыло, потом исказилось снова.
— Я вас прошу оставить меня в покое.
— Вы ведь прекрасно знаете людей. Я вас спрашиваю, что вы думаете обо мне.
— Я вас не знаю и не желаю знать.
— Но все же, на первый взгляд?
— Мне крайне неприятны люди вашего сорта.
— И что же это за сорт?
— Мне нравятся только те, кто работает.
— Ну что ж, я уже служу в министерстве иностранных дел, и дела мои идут там вполне успешно. Мсье Вертело покровительствует мне, он заинтересовался несколькими моими записками, которые были ему переданы, и готов включить меня в кадровый состав министерства.
Еще более раздражаясь из-за того, что его вынуждают менять свое суждение, мсье Фальканбер покачал головой:
— Мириам не сказала мне, что Вертело...
— Как бы она могла вам это сказать... Но речь сейчас не о том. Что вы думаете обо мне как о человеке?
— Это вам хорошо известно.
— Вы думаете, что я женюсь на вашей дочери не по любви.
У мсье Фальканбера вырвался жест, свидетельствовавший о сильнейшей досаде. Разговор казался просто непристойным!
— Вы не верите, что можно любить вашу дочь?
— Оставьте меня. Убирайтесь вон.
Но Жиль уже не в силах был остановиться.
— Пусть я в нее не влюблен, но я питаю
