Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

Состоялась еще одна встреча с коммунистами, на сей раз открытая. Пройс заставил, или думал, что заставил Клеранса туда пойти, так как тот всегда действовал по собственному усмотрению и большей частью не участвовал в столь незначительных, не дающих ему ничего нового мероприятиях.

На сей раз речь шла об акции протеста против каких-то репрессий по отношению к коммунистам, случившихся где-то в Европе. Жиль пошел туда вместе с Клерансом. Он ни в коей мере не считал коммунизм положительным фактором в развитии мировых политических процессов, полагая, что он мог возникнуть лишь в результате крушения последних средневековых основ, поддерживающих хрупкое здание современной буржуазной цивилизации. Но он все еще думал, что среди коммунистов есть здоровые и сильные люди, с которыми он хотел бы встретиться и избавить их от заблуждений. Он хотел объяснить им, что они, сами того не подозревая, содействуют силам реакции и зарождению новой аристократии, как это происходит в России.

Ему хотелось, чтобы они стали откровенными реакционерами, без демагогии и лицемерия, хотя он прекрасно понимал, что их краснобайство скрывает все то же мелкобуржуазное нутро, что по сути они ничем не отличаются от радикалов и социалистов.

В студенческую пору он часто ходил на социалистические митинги. Вскоре, однако, он отказался от этого занятия, и не только потому, что ему не внушали доверия идеи, объединяющие эту толпу, но еще и оттого, что он абсолютно не верил в благотворность идей, исходящих от самой этой толпы. Сейчас пролетариат вызывал у него еще меньше энтузиазма, чем раньше. В толпах рабочих уже не оставалось ничего от того живого и простодушного порыва, который перед войной объединял их вокруг Жореса. Это была толпа, выдрессированная годами монотонного искусственного ритуала, подчиняю­щаяся идущим либо снизу, либо сверху приказам. Словно движимая механической пружиной, она вставала, садилась, пела "Интернационал", находя удовольствие в звучной бессодержательности гимна, как клирики находят удовольствие в церковных песнопениях. В проклятьях, раздающихся в ответ на демагогические призывы, звучала столь бессмысленная дерзость, что вряд ли кто из сидящих на возвышении бонз мог принимать их всерьез.

Было время, когда выступал Кашен. Прошло уже двадцать, а может быть, и сто лет, с тех пор как старый профессор проповедовал перед стародавней тол­пой. Низкий добрый голос, большая добрая голова, большая добрая рука, свободно льющаяся речь, простая и логичная, лишь изредка нарушаемая сильными выражениями. Это была хорошо отработанная техника честного педанта, в глуби­не души принявшего трусливое решение ни в коем случае не вызывать бури.

После Кашена был Вайян Кутюрье. Звезда провинциальных турне. Этот бил на чувства.

Жиль с отвращением обнаружил, что у коммунистов отношения между толпой и оратором были такие же, как и у радикалов. Тот же взаимный самообман. Оратор делал вид, что верит в энтузиазм толпы, а толпа - в энту­зиазм оратора. Совсем как при вступлении во Французскую академию. Франция была всего лишь огромной академией, сборищем хилых и развратных стариков, для которых за словами не стояло ничего кроме слов. Жилю казалось, что смерть, словно маленькая хитрая мышка, вгрызается в его костный мозг.

Слово взял Клеранс. Жиль втянул голову в плечи. Говорил он на редкость плохо, еще хуже, чем на том маленьком собрании. Чувствуя слабость этой толпы, он впал в абсолютную беспомощность, так что казался гораздо безволь­нее ее. Возбужденные чувством ложного превосходства, они некоторое время слушали в молчании, изредка нарушаемом злобными насмешками, а затем согнали его с трибуны вызывающим пением "Интернационала".

Клеранс, впрочем, затеял еще кое-какие таинственные интриги, не посвящая в них своих друзей. Это было известно Жилю и Лорену и изрядно тревожило их; но они успокаивали себя тем, что в политической деятельности есть неизвестные им нюансы, судить о которых мог только сам Клеранс. В это время, кажется, только Пройс пользовался его доверием. Это очень огорчало Жиля, как, впрочем, и все остальное, потому что он знал, что Пройс путаник и сплетник и всегда оказывается там, где за внешней лихорадочной суетой не происходит абсолютно ничего,

— Очень может быть, что деятельность нашего друга, — сказал Жиль Лорену, - не что иное, как махинация и гнусные интриги, вроде тех, из которых соткана история этой бедной старой республики.

— Ты думаешь? — восклицал Лорен, которого гораздо больше радовал провал друга, чем успех собственных предприятий... — Посмотрим, — добавлял он с тем угрожающим видом, который позволял Жилю предположить, что не за горами время, когда на Клеранса набросится та свора, которая рвала на части его самого в пору издания "Revolte".

— А кстати, что стало с Каэлем? — спросил он однажды.

Закат таинственной и призрачной деятельности Каэля совпал с окончанием периода послевоенного процветания. Его магазинчик то ли авангардной, то ли арьергардной живописи прогорел, и он на некоторое время исчез. Однако недавно он снова открыл магазинчик поскромнее, где упорно пытался продать оставшийся у него хлам. А так как отблески Парижа с опозданием достигали некоторых частей света, то к Каэлю все еще прибывали ученики откуда-нибудь с Патагонии или с Явы, так что он вполне мог в течение еще нескольких лет разыгрывать из себя верховного жреца секты, выдавая за искусство разрезанные и раскрашенные куски картона.

Жиль обычно встречал Клеранса вопросительным взглядом. Тот отвечал ему сладенькой улыбкой. Он не хотел терять своих интеллектуальных друзей. В стареющей Франции, чье слабое дыхание сливается с веяниями чахлого интеллектуализма и выживающей из ума элиты, ничего не делается без участия интеллектуалов. Точнее, их приглашают содействовать кисло-сладким одобрением очередной политической болтовни, ведущей к провалу. И вот в один прекрасный день Клеранс с самым что ни на есть загадочным видом пригласил Жиля и Лорена на собрание, результатом которого должны были стать черт знает какие важные события. Поскольку он предупреждал их по отдельности, то каждый из них, догадываясь о каких-то таинственных переговорах, предпо­лагал, что знает меньше другого, и это несколько умеряло их скептицизм и позволяло еще на что-то надеяться.

Собрание проходило в очаровательной квартире Клеранса, и было более чем странно видеть в изысканно-строгой обстановке всех этих не умеющих себя вести пролетариев и леваков. Надо, однако, признать, что эта неотесанная публика на самом деле состояла из славных мелких служащих, аккуратных, миролюбивых и не слишком завистливых. На первом собрании в течение двух часов обсуждались организационные детали. Нужно было сформировать комитет. Будет ли в этом комитете председатель или достаточно одного секретаря? А другие лица? И как