Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

— Какой у вас круглый нос! — воскликнула она при второй их встрече. Честно говоря, она постигала пока только внешние черты его облика.

Жиль вздрагивал от ее неожиданных колкостей, но с жадным любопытством ловил малейшие отзывы о своей персоне.

Ей казалось, что она создана для него, что у них много общего в чисто интеллектуальном плане. Давно и упорно занимаясь научной работой, она почти ничего не читала, практически заточила себя в четырех стенах своей лаборатории, и он с молодой увлеченностью щедро делился с ней всем, что успел почерпнуть из прочитанных книг. Она же считала полезным всякое новое знание.

Рассказывал он и о том, что особенно хорошо знал, — о войне. Суровая искренность Жиля выглядела в глазах Мириам тем более привлекательной, что его рассказы приоткрывали незнакомую для нее сферу чувств. Всякий плотский опыт, будь то спорт, любовь или война, оставался в ее сердце материей совершенно неведомой.

На другой день после их первой беседы на эту тему она вошла к нему в палату с такими словами:

— Я все утро думала у себя в лаборатории о ваших вчерашних рассказах про страх и про смелость. Это безумно интересно! Я жалею, что родилась женщиной!

— Не надо так говорить! — вскричал он с досадой.

— Представление о том, что насладиться жизнью можно по-настоящему только тогда, когда ставишь ее на карту, — незамедлительно, сию же минуту, когда тебе двадцать лет и ты делаешь это осознанно, — вот что поразительно! Это именно то, чего я искала. И, точно дура, не смогла выразить.

Ее лицо так отличалось от лица мисс Хайленд! То, что в зрелом возрасте всегда очень резко проступает в каждом еврейском лице, — поначалу на нежные молодые черты кладет лишь легкие блики, пленительные и странные.

— Да и я никогда бы этого не понял, если бы не война.

— Но я — при моих братьях, при моем отце... Уж мне-то нужно было понять. Ей было обидно, что ее уличили в невежестве.

— Ведь вы тоже пошли на большой риск, когда решились целиком посвятить себя научной работе, — мягко польстил ей Жиль.

Она взяла его за руку; любое его ласковое слово трогало ее до глубины души.

— Да, в лаборатории я именно этого и искала. Работала как зверь. А вот не додумалась до мысли... как бы поточнее выразиться...

— В ваших исследованиях недостает философской идеи, которой вы бы руководствовались... Мы с вами могли бы... Я, конечно, в вашей науке ничего не смыслю. Но...

— О! Теперь столько вещей для меня прояснилось!

Она снова потянулась к его руке. Он привлек ее к себе. Его взволновала белизна ее зубов. Но из-за сковывавшего его аппарата их поцелуи были мимолетны.

Им нужно было о многом рассказать друг другу. Она рассказывала ему о своем детстве. Об этом она вообще говорила впервые; она всегда только страдала, ничего не понимая и никому не жалуясь. Сейчас она с удивлением открывала в своем прошлом столько ужасных вещей! Ему одному была она обязана внезапно пролившимся на нее светом. Не только вопросы, которые он задавал, но даже молчание, когда он слушал ее, как будто окликало ее, точно дальнее эхо. Она чувствовала неведомое ей облегчение, долгожданную ласку; ее дух раскрепощался, но сердце при этом разрывалось от боли. Он приносил ей жизнь. Должно быть поэтому ей легко было перенести те маленькие смутные разочарования, которые причиняла ей плотская сдержанность Жиля.

Она не проявляла особого любопытства к детству Жиля. Да и он сам весьма неохотно говорил обо всем том, что касалось его прошлого. Сирота, он воспитывался кормилицей под заочным присмотром мсье Карантана, далекого опекуна, и рано был упрятан в колледж. Необычность этой жизни могла бы растрогать ее, но на судьбу он не жаловался. О своем одиночестве он говорил даже с гордостью, как о драгоценном источнике, испив из которого, он проникся презрением ко всему, что было чуждо мистическим склонностям его души. Его происхождение ее нисколько не интересовало, социальные проблемы вообще не занимали ее; в ее глазах он занимал высокое положение благодаря своим личным качествам, вот что радовало ее. С большим любопытством она расспрашивала его о поре, когда он стал самостоятельно мыслить. Перед войной ему встречалось мало людей, общение с которыми помогло бы ему отточить свой собственный ум. Один только Карантан поразил его своим характером, независимо от своих суждений. Что касается молодых, все были убиты на войне, кроме некоего Клода Дебри.

Жиль говорил с Мириам и о будущем. Если за все эти дни они ни разу не произнесли слово "женитьба", это было для Жиля своего рода игрой. Ему доставляло удовольствие ставить на карту собственную уверенность, что Мириам от него не уйти, тогда как Мириам с нетерпеньем ждала, чуть ли не на грани сладкого обморока, когда же будет сказано заветное слово. И однажды Жиль его произнес — но довольно неожиданным образом. Она говорила о своем отце, которого Жиль ни разу не видел, — говорила с таким видом, словно немного побаивалась его родительского вмешательства в их планы.

— Ваш отец, который никогда не допустит нашей женитьбы... Она побледнела от радости.

— Да нет... — сказала она. — Впрочем, какое это имеет значение? Она еще больше побледнела, на глаза навернулись слезы, и она уткнулась головой в его руку.

— Почему вы так считаете? — спросила она чуть позже, и в глазах ее сверкнул огонек любопытства.

— Потому что я ничего собой не представляю.

— Но вы еще не могли... вы даже не кончили учиться... и к тому же война. Он несколько помрачнел.

— Я не об этом хотел сказать...

В ее взгляде не было испуга — только вопрос.

— Кстати, вы ни разу меня не спросили, чем я, по-вашему, буду заниматься.

— О, вы займетесь политикой, — отвечала она, не задумываясь.

— Вы так считаете? — сказал он с явным недовольством. Она запнулась, встревоженная.

— Я ошиблась?..   Да, вы, наверное, правы, я не знаю... Вы будете писать?.. Вы ведь и так уже пишете.

Его недовольство росло.

—  Я не пишу.

Она показала на столик возле кровати.

— Все эти бумаги...

— Только выписки. И ничего больше.

— Наконец, вы имеете такое влияние на людей.

Теперь Жиль казался смущенным. Она ужаснулась, оттого, что толком ничего не поняла.

— Да полноте вам, — сказал Жиль в полном расстройстве чувств.

— Отчего этот огорченный вид?

— Писать... Люди пишут лишь потому, что не могут найти себе занятий получше.

— Чем