Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Такое положение дел продолжалось два-три дня. Он тешил себя надеждой, что так будет продолжаться и дальше, пока не придет ему срок ложиться в госпиталь. Но по вечерам он оказывался один: Мириам не считала возможным принимать его у себя. И тогда он бродил у дверей кинотеатров, баров и мюзик-холлов. И снова желал проституток — и денег, на которые их можно добыть. Только проституток. О других женщинах он не думал, он их не знал, его глаза до их уровня не поднимались. Он словно бы вел двойную жизнь, и ее перепады доводили его до головокружения. Он катался с Мириам в большом лимузине, в котором за рулем возвышался старый величественный шофер, или сидел в маленькой роскошной гостиной, где его принимала Мириам и где он с нетерпением ждал полдника, самой существенной его трапезы после утреннего кофе в гостинице и двух-трех рогаликов, наскоро проглоченных по дороге. То он слонялся один по улицам, ощупывая в кармане последние су.
Однажды вечером Мириам предложила проводить его до гостиницы, от чего он поначалу с ужасом, похожим на ужас первых дней, отказался. Но через минуту, предчувствуя, что должно произойти, и даже желая этого, согласился. В самом деле, когда она увидела обшарпанный фасад, она все поняла.
— Но... — пробормотала она и со стыдом посмотрела на Жиля.
И тут он взорвался. Боясь, что не успеет ей всего высказать, он за какую-то секунду с лихвой наверстал упущенное раньше время.
— Так вот, у меня просто нет ни гроша! Я приехал в Париж с нищенской сумой солдатского жалованья! И за трое суток ни разу толком не ел!
С замирающим сердцем следил он, как она открывает сумочку, — но там было пусто. Он милостиво разрешил ей заскочить домой за деньгами. Он не мог больше ждать ни минуты.
VI
Он лег в госпиталь, и его оперировали. С рукой, помещенной в хитроумный аппарат, он валялся на белых простынях среди белых стен отдельной палаты. Он вел жизнь, которая великолепно соответствовала его лени, его склонности к одиночеству, его чувствам к Мириам. Вокруг все было белоснежно, спокойно, чисто. После завтрака, когда он заканчивал дневной отдых, вошла медицинская сестра и привела палату в порядок, чтобы он мог принять Мириам. Медицинские сестры в большинстве своем принадлежали к американской колонии, в чьем ведении находился этот элегантный госпиталь в Нейи. Мисс Хайленд была рослая белокурая девушка, довольно худая, но искрящаяся свежестью и здоровьем. Надежно защищенная своим белым халатом, опустив на живые глаза длинные густые ресницы, она держалась с большой предупредительностью, была заботлива, но очень сдержанна. Пока она возилась с цветами, которые Мириам принесла накануне, Жиль думал о том, что мисс Хайленд презирает Мириам за робость и за ее нелепую одежду. О том, чтобы возжелать эту длинную белую фигуру, он не смел и мечтать. Она была для него не менее запретна, чем Венера Милосская.
— Вам нравятся мои пластинки с негритянской музыкой? — спросила она. — Раньше мне казалось, что они вам не по душе, но вчера вы долго слушали их. Они вам понравились?
Поначалу он боялся, что эта музыка нарушит дорогую ему тишину, оглушит его душу бередящим намеком на незнакомые страны, на неведомые наслаждения; но потом он уловил что-то братское в этих наивных ритмах, где боль и тоска соединялись и смешивались с радостью жизни. Такую же радость ощущал он, прислушиваясь — не задерживая на них внимания - к собственным мыслям или настороженно ловя приметы весны, заглядывавшие к нему через окно: древесную ветку в крапинках нежной зелени, яркий солнечный луч. Он получал удовольствие от заботливых хлопот, которыми его окружали женщины, от приветливости соседей, с которыми не нужно было близко сходиться, от книг, которые он бегло просматривал, от цветов, от долгого сна. Сообщения в газетах смущали его чудовищным контрастом с его теперешней жизнью. Ночью он спал на свежем воздухе, на террасе. Отдаленные стоны, доносившиеся из палат, воскрешали в памяти зыбкие образы фронта, наполняли тревогой — оттого, что он не находится сейчас там, оттого, что скоро придется туда возвращаться.
— Вы танцуете? — спросила мисс Хайленд. — Я была вчера вечером на танцах.
— Где?
Она назвала ресторан, которого он не знал.
Он не умел танцевать, не умел ничего, что умеют люди, обладающие счастливым свойством держаться непринужденно. На первых порах он об этом жалел, потом смирился и стал находить удовольствие в мыслях, которые вряд ли следовало считать греховными.
Мисс Хайленд не настаивала. На книги, лежавшие на ночном столике, она посматривала с удивлением и опаской. Она рассказывала ему всякие байки о других раненых и делала это с величайшим простодушием. Своими ранеными она гордилась, как должно быть, гордилась своими собаками и лошадьми; она распространяла на них свою радость жизнь и радость обладания.
Мисс Хайленд внезапно исчезла. Она всегда старалась уйти из палаты до прихода Мириам.
Жиль ждал Мириам. Он опять забыл и Париж, и толпы женщин, ради которых он приехал в столицу. На белых госпитальных простынях он вновь обрел утраченную чистоту. Осталась позади операция, канули в прошлое и послеоперационный шок и боли в руке, сохранилась лишь некоторая затрудненность в движениях; прошла даже бессонница. Теперь ничто не мешало ему предаваться возвышенной любви к Мириам. Правда, ему была неприятна минута, когда Мириам входила в палату, потому что у нее была некрасивая походка, а полутраурное платье выглядело на ней мешковатым. Ее робкая, даже чуть униженная улыбка, обращенная в первый день к мисс Хайленд, когда та задерживалась в палате до ее прихода, смущала его. Но дверь закрывалась, Мириам садилась, они снова были друг с другом наедине — и он опять поддавался ее обаянию.
Они не говорили о любви. По крайней мере, о любви не говорил он, и она охотно подхватывала темы, которые волновали его. Он рассуждал о высоких материях, и она благоговейно внимала ему. Она не знала мужчин. Товарищи по работе были некрасивые, неопрятные парни, весьма мало озабоченные проблемами любви. Даже в ее мечтах никогда не было красивых и элегантных мужчин. А Жиля, не обладавшего красивой внешностью, отмечала врожденная элегантность. Его черты не отличались правильностью, но в своей совокупности делали лицо неотразимым. Он был забавен и мил — и в то же время умен; это сочетание поразило Мириам.
Однако, повинуясь своему критическому инстинкту, она старалась отыскать в нем недостатки; впрочем, даже находя таковые, она
