Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Стало известно, что Жиль был каким-то образом причастен к этому делу, и газеты приписывали ему самые различные роли, в зависимости от политических пристрастий журналистов, на него намекавших. Его окружали, осыпали вопросами. Он отмалчивался с таким высокомерием, что вызвал всеобщее негодование.
В группе "Бунт" возбуждение по поводу этих дел искусно подогревалось. Жиль узнал об этом в тот день, когда он случайно повстречался с Каэлем. У Жиля не было с ним никакой близости. Впрочем, ни у мужчин, ни у женщин не могло быть дружеских отношений с этим напыщенным маньяком, который никогда не сходил со своего картонного пьедестала. У Жиля и раньше не было никакой охоты сидеть на нескончаемых вечерах у Каэля, где тот расспрашивал, перебивал, отчитывал, поучал, терзал, изводил своих несчастным статистов. Каэль был на Жиля сердит за постоянное уклонение от участия в этих сборищах, но в то же время он по этой же самой причине выказывал ему своего рода уважение и любопытство, ибо всю эту свору своих последователей, начиная с Галана, он презирал.
Но сейчас Каэль смотрел на Жиля довольно косо. Он хотел выместить на нем свою обиду за все те унижения, которые пришлось ему вытерпеть в деле Поля Мореля. После нескольких вежливых фраз он неожиданно сказал:
— Ваша роль в этом деле представляется мне весьма подозрительной. Жиль и глазом не моргнул: то был обычный тон, каким уже давно привык
изъясняться этот Великий инквизитор из окрестных кабаков; в этом тоне чувствовалась изрядная доля наивности, а также постоянное и мучительное усилие, которое Каэлю приходилось совершать над собой, чтобы преодолеть свою природную робость.
— Если говорить о том, что в этом деле кажется мне сомнительным, я вижу тут много подозрительных лиц, — возразил Жиль, — я был бы рад с вами при случае о них поспорить.
— Прекрасно.
И Каэль пустился в велеречивые рассуждения, дабы договориться о встрече Жиля со всей ватагой "бунтарей" у него, у Каэля, на следующий вечер. Хотя в последнее время Жиль люто возненавидел комнатную демагогию Каэля, ему все же захотелось в первый и последний раз объясниться с этими людьми. До него доходили всякие вздорные слухи, и он чувствовал, что клеветнические измышления на его счет упорно подтачивают его репутацию и делают из него козла отпущения за грехи и пороки всей этой каэлевой шушеры — за их слабоволие, трусость и мелкие угрызения совести, на проверку оборачивающиеся просто злобой.
Когда он пришел к Каэлю и обвел взглядом лица собравшихся, он уловил на устах каждого частицу того возбужденного гула, который понемногу нарастал и от которого у него уже звенело в ушах. Галан тоже был здесь, он выглядел сдержанным, немного печальным, но вполне созревшим для исступленной ненависти.
Жиль сразу перешел в наступление.
— Все вы уже достаточно много разглагольствовали по поводу самоубийства Поля Мореля и, насколько, я вас знаю, наверняка сочли это самоубийство актом незаурядным и знаменательным, достойным вашего уважения. Именно об этом я хочу вам напомнить в первую очередь.
— Простите, нужно договориться, о каком самоубийстве идет речь. Это вопрос классификации. Самоубийство имеет различные разновидности. Есть самоубийства, ставшие неизбежными для буржуазии в силу тех противоречий, которые несет в себе для названных мною классов следствие экономических условий...
Это толстый Лорен разразился очередной антибуржуазной инвективой на своем жаргоне марксистского педанта. Рядом с ним Жиль увидел Ребекку Симонович.
— Ну, конечно, — сказал Жиль, уже ощущая безмерную усталость. Он предвидел невероятное количество благоглупостей, которые начнут извергать из себя туповатые статисты типа Лорена. Двое единственно умных в этой аудитории людей, Каэль и Галан, привыкшие ловко манипулировать сворой визгливых шавок, будут весь вечер натравливать их на него, чтобы его утомить и вызвать в нем отвращение. — Ну, конечно, рядом с принципиальным вопросом всегда существуют его частные разновидности; мы знаем это уже много веков. Но я имею право напомнить вам о провозглашаемых нами принципах — о принципах, которые отнюдь не являются моими.
Тотчас Ребекка, которая сразу же, как он только вошел, стала бросать на него злобные взгляды, закричала:
— Это означает, что выступаете против самоубийства? Однако толкнули Поля на этот поступок именно вы!
Прелестное начало. Сильно покраснев, но сохраняя спокойствие, Жиль смотрел на Каэля, потом на Галана. Казалось, Каэль уловил упрек в его взгляде.
— Я вас прошу перейти от нападок и обвинений к умозаключениям, — сказал он, повернувшись в сторону Ребекки.
— Только этим я и занимаюсь, — с мелким тщеславием огрызнулась Ребекка.
— Не бойтесь, мы это и будем делать, — поддержал ее Лорен, поднимая вверх свою волосатую лапу.
— Мне хотелось бы знать, какова все-таки ваша позиция. С одной стороны, вы одобряете Поля за то, что он совершил самоубийство, а с другой — упрекаете меня в том, что я его на самоубийство толкнул.
— Потому что доводы, — воскликнул Каэль, — которыми он мог руководствоваться, были совсем иными, нежели те, которые вы ему внушили. Ваши доводы были гнусны.
— Великолепно! Браво! — раздались голоса.
Жиль понял, что начал дискуссию неудачно. Ему следовало вначале обратиться к фактической стороне вопроса и сказать, что он не мог подстрекнуть Поля к самоубийству, потому что он с ним на эту тему не говорил. Но ему было противно отмываться перед этой публикой от чудовищного обвинения, и он ощущал, что невозможно заставить ее отказаться от заранее вынесенного ему приговора.
Тем не менее он сказал:
— Я не мог подтолкнуть Поля Мореля на самоубийство по той простой причине, что...
Тут он сделал секундную паузу. Он собирался сказать: "по той простой причине, что я вообще против самоубийства". Он в самом деле вспоминал теперь с горьким презрением, как он мечтал покончить с собой из-за Доры. Но он слишком близко соприкоснулся с возможностью такого исхода, чтобы высокомерно отвергнуть его. И он по-другому завершил свою фразу:
— по той простой причине, что у меня не было с Полем никакого разговора. Говоря это, он посмотрел на Галана. Тот принял вызов.
— Поль был у тебя, когда вышел из комиссариата. Я привел его к твоей двери.
— Да, и он пробыл у меня пятнадцать минут, пока за ним не приехала его мать...
— Его мать! - издевательски передразнил его кто-то.
— ... его мать, и он был не в том состоянии, тебе это известно как никому другому, когда человек способен что-либо говорить или слушать то, что ему говорят.
