Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
По лестнице Поль поднимался впереди него. Он шел какой-то неуверенной и в то же время не по возрасту тяжелой походкой. "В этом, безусловно, сказалась наследственность, — подумал Жиль, — но наследственность нравственная отличается от физической. Моральная зараза гуляет по нашей эпохе, и от нее человек страдает куда больше, чем от сифилиса своих отцов или дедов".
Они вошли в кабинет Жиля, и у него в который уж раз перехватило дыхание от огромной пустоты, которую после себя оставила Дора. Жиль осмотрел синяки и ушибы на лице Поля, они не казались серьезными; пока Поль мылся в ванной, позвонила по телефону мадам Морель. Она только крикнула: "Сейчас приеду!" Тем временем Жиль усадил Поля в кресло перед камином и зажег в камине огонь, потому что в этот теплый майский день Поль весь дрожал, а также потому, что огонь — это символ простых и необходимых человеку вещей, смысл которых, возможно, откроется Полю позднее.
— Хочешь что-нибудь съесть, чего-нибудь выпить?
— Нет... не знаю.
— На всякий случай я приготовлю тебе чай.
Он придвинул чайный столик и сел напротив Поля. "Только бы он не расценил всю эту обстановку как вновь обретенную буржуазную умиротворенность." Во взгляде, которым он смотрел на Поля, не было ни малейшего любопытства — только так и проявлялась его приветливость. И Поль был глубоко тронут этим. Растроган он был и тем, что Жиль ощущал себя на равных с ним, с его падением и невзгодами. Безо всякого насилия на собой Жиль отверг искушение задавать Полю вопросы типа: "А сознание ты потерял? Помнишь ли ты, что происходило с тобой в эти дни? Ты только сейчас очнулся? Что ты почувствовал в этот момент?" Он как никто знал, что нравственное страдание — это болезнь; болезнь бывает иногда, нравственным страданием и ничем больше.
Поль спросил его робким голосом:
— Я был пьян?
— Думаю, да.
— Но что я до этого делал?
— Ты поднял на улице шум, оскорбил полицейского.
— Вот чудно — я совершенно ничего не помню.
— Такое бывает.
Казалось, Поль делает неуверенную попытку собраться с мыслями.
— Но я с кем-то был. Ах, да, эта женщина...
Он разразился рыданьями. Плакал он долго: Жиль опять думал о Доре. Когда Поль немного успокоился, Жиль сказал:
— Она пришла сюда. Была очень встревожена, не знала, что с тобой сталось.
— Я больше не хочу ее видеть. Она шлюха. Все люди ужасные негодяи. Жиль слушал его и думал, что из-за Доры у него самого такой же болезненный и обреченный взгляд на миропорядок.
Он молча приготовил Полю чай и больше на него не смотрел. Ему захотелось рассказать ему о Доре, о своем несчастье. Но нет, он ведь собирался любой ценой сделать так, чтобы Поль почувствовал себя легко и свободно. И потом, Поль имел сейчас право быть равнодушным к бедам других. Нет, ни о чем не говорить, просто пить чай.
Откинувшись на спинку кресла, Поль сонно смотрел на хлопоты Жиля. Потом жадно набросился на чай: ему очень захотелось пить. Потом опять откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и тут же уснул.
Мадам Морель прибыла не одна, вместе с ней была Антуанетта, что не понравилось Жилю. Поль проснулся. Слезы. Без долгих разговоров обе женщины вместе с Полем вскоре ушли.
Жиль снова остался один. В пустой квартире рядом с тенью несостоявшейся любви поселилась теперь тень несостоявшейся дружбы.
"Мы были прежде друзьями, но мы больше уже не друзья, потому что дружба недолговечна. Дружбе отпущен недолгий срок. Я не могу больше быть тебе другом, потому что ты нуждаешься в том, чтобы обойти-обежать множество душ, прежде чем отыщешь наиболее тебе близкую. То же самое и со мной. Но прежде чем мы закроем друг для друга свои души, я могу тебе сказать, что я все потерял. Я все потерял. Я встретил женщину и потерял ее. Женщина — это хорошо, чтобы успокоиться, чтобы исполнить то, что тебе предназначено, но нужно быть достойным ее, а я не был ее достоин."
Спустя некоторое время он продолжил:
"Почему все это произошло? Несколько лет назад я позволил заманить себя в ужасную западню. Я прожил эти годы в мире самого жалкенького, самого подленького преступления. В мире мелких воришек и даже мелких убийц. Как Поль, я им позволил себя обокрасть, если не убить. Я им позволил украсть мою душу. Да, будучи с ними, я, казалось бы, защищался от их посягательств, я был вполне ироничен, я отлично видел все их уловки, видел их слабость, ибо на преступленье идут только слабые люди. Но я обличал их только словами, и моя мысль была отдана им.
Моя мысль была парализована их мыслью. Даже их презирая, даже удаляясь от них, я действовал пассивно и вяло. Вот почему я потерпел неудачу в моих отношениях с Дорой, но эта чудовищная неудача открыла мне по крайней мере глаза, и теперь я их враг".
Он ходил и ходил по кругу своего одиночества, не переставая пережевывать ту же жвачку:
"Они поиграли у меня перед глазами обманчиво мерцающей головешкой, головешкой действия. Они заставили меня поверить, что они оторвались от инертной толпы, которой заполнено нынешнее время. Но Каэль подлей и трусливей биржевого макдера. Их сознание — смехотворное столкновение ничего с ничем. Невежды, лишенные раздумий, идей, сути. Шарлатаны, посредством ничтожных трюков симулирующие человеческую драму, с которой они знакомы лишь понаслышке. Они взвалили себе на загорбок старый хлам прорицателей и схоластов. Они ни о чем не думают, ничего не знают, ничего не хотят, ничего не могут. Но они выхватили из костра головешку действия. Интриганы, смутьяны, жалкие честолюбцы, они тешились тем, что рассыпали вокруг себя холодные искры. Они умели лишь симулировать силу, и этой симуляции им вполне хватало. Они размахивали головешкой перед нашими глазами, и на эту приманку попался один только Поль. Они хотели заставить его хоть что-нибудь сделать, неважно, что именно, ибо сами они ничего сделать не могут. Они добились только того, что он разрушает себя. Эти гнусные обезьяньи ужимки, имитирующие силу, возвеселили их обезьяньи мозги; однако теперь они подыхают от страха".
XXVIII
Эту новость сообщила Жилю по телефону Антуанетта. Поль покончил с собой.
Произошло это через несколько дней после того, как они с Жилем расстались. В Елисейский дворец Поль вернулся смирный и грустный. Он убедился,
