Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
— У Поля уже и раньше бывали психические расстройства. Я это знаю. Проявлялась ли у него какая-нибудь навязчивая идея в отношении отца?
— Навязчивая идея? Что вы имеете ввиду? Ведь вы его знаете. Он настолько отличается характером от мсье Мореля... Однако в разгар этих ужасных историй, перед отъездом Поля в Швейцарию, мне показалось, что он по существу уже меньше его ненавидит.
Жиль еще раз подумал, что он сам ни в чем не уверен. Получил свои сведения от какой-то обалдевшей дурехи... Велика ли цена ее предположению, будто Поль хочет теперь убить своего отца? Пожалуй, идея явиться и похитить бумаги все же могла запечатлеться в его мозгу скорее, чем любая другая; людям в его состоянии свойственна довольно четкая последовательность идей, берущих начало в той исходной точке, которой ознаменовано начало их помешательства. Идея кражи могла случайно породить идею убийства.
— Скажите мне, Жиль, — спросила мадам Морель умоляющим, почти ласковым голосом, — чего вы боитесь?
— Всего и ничего конкретно, — пробормотал он.
— Но у вас имеется на этот счет какое-нибудь соображение?
— Может ли Поль войти сюда не через главные ворота, а как-то по-другому? Ведь есть дверь с улицы Елисейского дворца, а также вход, который расположен рядом с караульным помещением.
— Да, но его всюду заметят.
— А с Елисейских полей?
— Большие ворота там заколочены. Вы думаете, что...
— Президент сейчас у себя?
Этот неожиданный вопрос он задал светским тоном, что едва не обмануло ее.
— Он должен отправиться — или уже отправился — на один банкет... Мадам Морель, казалось, нашла естественным, что Жиль не знал про
банкет "Республиканской прессы", который должен бы состоятся в тот вечер.
— Мне надо его предупредить? — вскричала она. — Ну, конечно, я должна его предупредить...Я здесь сижу, а бедный малыш... Нужно немедленно начать розыски. Да скажите же мне, наконец, фамилию вашего друга, который видел его.
Жиль вовсе не имел желания что-либо рассказывать. Но этим он выгораживает мадам Флоримон, подумалось ему. Он вовремя не сообразил, что и она может участвовать в такой подлой махинации. Жиль родился в среде сторонников правых взглядов. Папаша Карантан, хотя и насмехался всегда над деятелями правого толка и всячески их поносил, принадлежал к правым; и в колледже, где воспитывался Жиль, все тоже принадлежали к правым. Сейчас он был против мерзкого заговора, зародившегося в левых кругах. Это заставляло его забыть о своем презрении к мсье Морелю, качнувшемуся вправо, как это поочередно происходит со всеми деятелями левого толка. Но ему совсем не нравилось, что президент держит в своей шкатулке чужие личные письма, чтобы использовать их против другого политика. Он бы очень хотел ввести честные правила игры в эту клоаку мелких предателей. Нет, он ничего больше не скажет почтенной даме про угрозу, которая нависла над этими бумажонками.
Но тем самым он, вероятно, допустит, чтобы Поль совершил этот ужасный поступок. Если предположить, что убийству смогут воспрепятствовать, то вместо него может произойти кража. Поступок ужасный. Этим непоправимым актом несчастный мальчишка будет навсегда отброшен на самый низкий уровень своего духовного развития. Этому надо помешать.
Как ни обаятельна улыбка мадам Морель, все это семейство отвратительно. Он вдруг вспомнил Антуанетту. Несколько дней дне назад ему рассказали, что она пристрастилась к курению опия вместе со знаменитой старой лесбиянкой, у которой она проводит свои вечера. Он втянул носом воздух, как будто запах опия проник в этот французский дом. Он смотрел на женщину, из чьего чрева это убожество явилось на свет. Как многие другие, она была лишь ступенькой, лишь переходом.
Во время этих размышлений, которые в беспорядке теснились у него в голове, он притворялся, что участвует в бессмысленном споре с мадам Морель. Лучше предупредить президента после банкета, уверял он ее, не стоит его волновать. Мадам Морель, для которой очередная президентская речь мало что значила, не разделяла этого мнения.
Дальнейшее обсуждение было прервано самим президентом, который вошел в апартаменты жены, не забыв постучать предварительно в дверь. Казалось, он почувствовал острую ревность. Жиль пришел в упоение, когда подумал о бездонных глубинах ревности, которые, впрочем, довольно трудно отделить от глубин эгоизма.
Он взглянул на мадам Морель. Она смотрела на своего президента с той особенной смесью уважения, страха и непререкаемой властности, которая свойственна искушенным укротительницам, когда они смотрят на своего
старого льва. В ее глазах не было ни тени иронии — вероятно, из-за колоссальной, невидимой миру ответственности, которую она с ним разделяла. Президент был во фраке и нес на лице мертвенно-бледную маску с измятой, словно перекрученной бородкой; эту маску он постепенно себе соорудил как противовес унизительности своего государственного поста. Забыв, что он сам этого поста домогался, он хотел выглядеть благородной жертвой, воином, попавшим в рабство в результате проигранного сражения. Однако перед таким человеком, как Жиль, равнодушие и проницательность которого были ему известны, он слегка сдвинул маску. С брюзгливым видом он пожал Жилю руку.
— Морис, — сказала президентша, — Гамбье пришел, чтобы сообщить мне кое-что очень серьезное. Сегодня днем я звонила в Швейцарию; Поль уехал оттуда неделю назад, там не знают, где он находится сейчас. Но Гамбье пришел нам сказать, что его видели в Париже... в довольно неуравновешенном состоянии.
Президент посмотрел на Жиля с несчастным выражением лица, что мгновенно возымело свое действие: заговор, затевавшийся против славного старика, показался Жилю еще более пакостным и гнусным. Но не намеревался ли сам мсье Морель применить шантаж против Шанто? Это не имело решительно никакого значения. Видно, что он искренне любит своего сына; возможно, он проявляет эту любовь со свойственной многим отцам неловкостью. И опять-таки дело не в этом, нужно прежде всего помешать нравственному падению Поля. С другой стороны, Жилю претило говорить недомолвками и изображать доброго гения, прячущегося за облаками. Ему вдруг показалось крайне претенциозным и бесчеловечным желание по-прежнему оставаться вне игры. Сострадание заставляло его осквернить себя контактами то с одними, то с другими из этих жалких людей. Осквернить себя контактом с людьми — это самое благородное, что в силах он сделать. "Я не стану подражать этому пресловутому Понсу, этому ужасному префекту".
— Послушайте, мсье президент, — без дальнейших раздумий заявил он, — я счел, что передо мной промелькнуло что-то весьма напоминающее заговор. Некие лица заметили, в
