Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Сколько раз я себя ловил на том, что говорю ей непростительно много лишнего, и сколько раз с удивлением слышал странные звуки собственного голоса". Он был искренним, но на что эту искренность он направил? Он вожделел ее тело, а что до ее души, он вожделел в ней только те уголки, в которых он мог поместить свою, собственную душу, как Жильца на постой к недоимщику. Ее собственная душа не интересовала его. Только теперь он соприкоснулся с ее душой.
Иногда к его рассуждениям примешивалась толика идиотского юмора: "Если бы она жила в каком-нибудь далеком краю, она бы обращалась со мной, как обращаются с туземцем, которого не понимаешь и которого завтра покинешь. Именно так англосаксы обращаются с людьми романской расы, с латинянами. Ибо я, конечно, латинянин и смешиваю сентиментальность со свинством. А я еще пытался играть перед ней представителя нордической расы... Да я просто мадам Батерфляй".
Он судорожно метался, бросаясь от одного объяснения к другому. И всегда находил для нее если не извинения, то во всяком случае оправдания. Она так поступила с ним просто из эгоизма, повинуясь дикарской животной силе, для приличия приправленной иронией и цинизмом — качествами, которые он сам, насколько мог, всегда культивировал в своей жизни. Потом наступила минута, когда он возопил во все горло в своих четырех стенах: "Несправедливость!", по это было лишь пробою голоса, и когда он захотел повторить эту попытку, слово угасло у него на устах. Кричать о несправедливости было не в его натуре. И когда много позже, спустя годы, он вспомнил о той минуте, он увидел, что сам источник этого чувства отсутствовал в нем, поскольку даже тогда он не мог прибегнуть к нему. Нет, он не верил ни в справедливость, ни в несправедливость. Для него вопрос мог быть только о Бытии или о Силе. Сначала он из-за Доры вдруг усомнился в их существовании; такое с ним уже случилось однажды — в Вердене, во время войны. Среди адского грохота снарядов, когда мучительная глухота заткнула ему оба уха своими коловоротами, а один из соседей по окопу, получив осколок в живот, изверг на него ком окровавленных внутренностей, Жиль вдруг взбесился и в ярости завопил: "Бога нет!" И тотчас же оказался в какой-то непонятной, не имеющей ни конца ни начала вселенной. Но по зрелом размышлении он потом понял, что мир существует, великолепный и могучий, и существует Бог, который этот мир сотворил. И доказательство этому он видел в существовании Доры, могучей Доры, более сильной, чем он. Бытие, будучи выведенным из игры, оказалось сведенным к элементарному вопросу силы. "Я не жертва несправедливости, я побежден, вот и все. Она почувствовала, что она сильнее меня, и бросила меня. Вот и все. Бросила по целому ряду причин, которые я бы мог прекраснейшим образом проанализировать, если бы не эта страшная головная боль и не эта боль во всем теле. Я мучаюсь, и мне наплевать на анализ".
Боксер Грогги делает слабое движение рукой, желая показать, что он хладнокровно переносит удары судьбы и приветствует своего победителя.
Но зачем она солгала? Почему не поговорила с ним перед отъездом? Ибо, уезжая, она уже знала. Эта мысль, что она не любит его, на нее не с неба свалилась по приезде в Америку. А, может, именно по приезде в Америку... Тогда... тогда она человек, который вообще живет на уровне бессознательного?... Нет, нет, пусть лучше она будет циничной, чем глупой. Она ему солгала, потому что ложь не исключена из арсенала сильных людей. Она, вероятно, ощутила к нему влечение, которое целый месяц настолько опьяняло ее, что она порой стала заговариваться и нести чепуху, вроде этой: "Мой муж весьма далек от идеала, так что, пожалуй, лучше уж ты, чем он."
После этого рассуждения она опять стала в его глазах женщиной лживой и отлично сознающей все то, что она делает.
Вскоре позвонил по телефону Сириль, и Жиль разрешил ему придти. Он рассказал Сирилю, как обстоят у него дела. Сириль был потрясен. Ему внезапно привиделось, что в истории Жиля как в капле воды, отражается то, что ожидает их всех в приключениях с женщинами. Все они были мужчинами, которые для женщин не существуют. Женщины живут по самое горло в обществе. Общество и создано было для них, сообразно с их потребностями. Женщины нуждаются в комфорте для своих детей и в роскоши для своей красоты. Следовательно, мужчины типа Жиля и Галана для них просто не существуют. У мужчин этого типа нет ни денег, ни власти. Таких мужчин, как они, женщины делают своими любовниками, тщательно скрывая подобную связь. Разве только эти женщины сами не имеют куска хлеба, сами уродливы или дряхлы. Тогда уж они берут себе мужчину такого типа всерьез, потому что это лучше, чем ничего.
Для Сириля мгновенно стали ясны его отношения с Антуанеттой. Она никогда не бросит его сводного брата ради него. Клеранс один из тех мужчин, которые женщинам необходимы. Правда, он рогоносец, но при этом хозяин своей судьбы. Сириль понимал, что он сам тоже все время страстно желал отнять Антуанетту у Клеранса, получить ее в свою полную и безраздельную собственность. Но было ли это реально? Он не имел ни гроша за душой, не имел никакой сколько-нибудь ясной перспективы. Несмотря на свой недюжинный ум и сильную волю, он не видел сейчас никакой возможности получать по десять, по двадцать тысяч франков в месяц. С Антуанеттой он никогда на эти темы не говорил, но теперь знал, что скоро заговорит с ней об этом, и результат будет тот же, что и у Жиля.
Он глядел сейчас на Жиля так, как глядят на войне на труп первого погибшего друга. За ним последуют остальные. Все будут убиты.
Подумать только — Жиль! Тот самый Жиль, что так нравился женщинам! Перед Сирилем четко обозначился мерзкий предел любого успеха. Да и сам он, наделенный в гораздо большей мере, чем Жиль, силой воли и способностью самовыражения, — тоже знал этот мерзкий предел. Несколькими днями раньше он перечитал две свои книги; он увидел жирные, словно кляксы в ученическом сочинении, следы влияний и подражаний, увидел, как на этих страницах вызывающе и развязно пыжится его ребяческая
