Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

нем нежность, которая там, на побережье, делала последние усилия, стараясь уцелеть в неравной борьбе с горькой обидой разлуки. На сей раз мысль о смерти не была ему опорой. Он беспрерывно стонал; он страдал, и небытие уже не рисовало ему своего спаси­тельного миража. Он знал, что окончательно теряет Дору, и идея окончательности, бесповоротности так заполняла теперь все его существо, что ему представлялось, будто он никогда не знал эту женщину, но при этом он по-прежнему был неразрывно с ней связан. Ни ненависть, ни презрение не могли быть ему помощниками в этом противостоянии с Дорой. Он горько сетовал, что она причинила ему зло вместо того, чтобы принести добро, но в конечном счете он был в состоянии лишь безропотно принимать от нее все, что она ему приносила. Его окаменевшее сердце стало раскрываться и изливать живые чувства слишком поздно. Он принимал от любимого существа все, что от него исходило. Но исходило от Доры не счастье, от нее исходила беда. Он плакал как ребенок, он вновь обретал свое несчастное детство в этих последних слезах; он полностью был во власти Доры, как был бы во власти собственной матери, если бы мать у него была. Он плакал безудержно, плакал в этой комнате от всей души и от всего сердца, так же как от всей души и от всего сердца он здесь любил, и, вероятно, уже одно то, что он находился сейчас в этой комнате, позволяло ему острей ощутить свою полную страсти и обещания безропотность: мог ли он в тех же самых стенах, где была ему дарована радость, отказаться от муки? Если мука оказалась сильнее, чем радость, значит в этом ему была явлена еще одна сторона величия Доры.

Он исступленно и страстно ощущал величие и всемогущество Доры. Ее неторопливая, обдуманная, многократно повторяемая жестокость свидетельство­вала о сладострастной опытности и сноровке, которых он никогда за нею не знал, когда держал ее в своих объятьях.

Из заокеанского далека она казалась ему невероятно красивой — о, красивой духовно, ибо теперь, когда его столько раз грубо, насильственно вырывали из привычной среды и почвы, он забывал, навсегда забывал ее тело, он больше ни на мгновенье не мог представить себе, что будет желать это тело; впрочем, он уже давно перестал его желать, со времени первой телеграммы о разрыве, — она казалась ему красивой той завидной, чарующей красотой, которую придало ей поразительное совершенство ее поступка.

Он больше не думал ни об одном из тех факторов, которые можно было считать социальными и которыми можно было объяснить ее недоверие к нему или ее возмущение им. Он был теперь очень далек от мысли, что она была буржуазка или что ею двигал страх. Нет, Дора была существом, которое он любил и которое безраздельно им распоряжалось. Теперь, когда он начинал любить ее снова, ему казалось, что он и не переставал ее любить. Он жил, связанный с нею нерасторжимыми интимными узами. "Если она такое со мной сотворила, значит ей было угодно так поступить. Да сбудется воля ее, а не моя". Слова молитвы просились у него с языка, хотя он этого не замечал.

Он полагал себя бесконечно малой величиной и считал себя бесконечно виноватым, потому что был бесконечно мал. Дора не пожелала его, потому что он был ей бесконечно неприятен. Она была вправе бросить столь малую, столь жалко дрожащую душу в глубину тех пустынных пространств, которые образовались из-за ее отсутствия, из-за их вынужденной разлуки. Она вправе попрать столь чахлое сердце.

В то время как одна часть его души изливалась великой нежностью, в другой сохранялась великая сушь, как в пустыне Сахара. В Жиле рождалась ненависть и быстро нарастала, поднимаясь во весь рост. Ненависть холодная, неподвижная, вся обращенная против него самого, она пристально глядела на него и видела там отсутствие Доры. Доры никогда там и не было, и никогда не будет. Страшный приговор, с размаху ударивший по нему, сводился к простенькой шутке: "Взяв меня в любовники, она проявила дурной вкус". Он нашел, удовольствие в постыдном для него убожестве такого зубоскальства. "Она проявила дурной вкус". Ненависть к себе самому точно липкий пот покрывала всю его кожу. Он отдал Доре все самое лучшее, что в нем было, а это оказалось ничего не стоящим пустяком. То был полный и окончательный крах его жизни: весь его ум умирал вместе с сердцем.

Вначале она все же немного хотела его. Но вскоре стала тайно и страстно желать того, что не было им. Она месяцами ждала своего избавления. Угрожая ей самоубийством, он окончательно вселил в нее ужас. Она была вправе его презирать. Заигрывая со смертью, но так ее и не приняв, он оказался подлее и ниже самого что ни на есть подлого и низкого человека. Perinde ас ca­daver[8] — знаменитая иезуитская формула пришла ему на память. Почему? Фраза суматошно плясала у него в голове, как брючная пуговица в кипящем котле. Какая связь между тем, во что превратилась его жизнь, и этим девизом?.. Да нет, связь он видел: для жизни он умер — и при этом будет, по всей вероятности, подчиняться правилам жизни. Будет жить, будет работать. Он себя не убьет. Зачем себя убивать? Чтобы отмстить? Мстить у него не было больше охоты. "Если вы станете мне писать, я не буду вскрывать ваших писем". Эти слова, которые действительно все отрезали, он предпочитал всем другим словам этого письма, ценя их прекрасную и окончательную жестокость.

Почему он должен на нее сердиться? Она увидала, каким он был простачком: он, видите ли, захотел на ней жениться. Она приняла его дурацкую игру. "Поскольку нельзя переспать с тобою, мальчик, не вороша высоких слов, ну что ж, свою порцию ты получишь". Она преспокойно сыграла свою игру —-игру нормального существа, которое желает получить удовольствие, ничего больше, и которое платит за это первой попавшейся под руку фальшивой монетой. Зачем говорить, что это подло? Подлым был он, потому что ему захотелось всколыхнуть те пласты громких слов о любви, о женитьбе по любви, к которым человек благопристойный прикасаться не станет. С самого начала она ощутила в нем эту сентиментальную демагогию, это плебейское вожделение. Она сумела стать подлой, чтобы завладеть существом подлым, низким и пошлым.

Жиль безвылазно бродил по дебрям фантасмагорических рассуждений. В другой раз он сказал себе: "Ты одинок, и ты всегда ее хотел, хотел всей слабостью своей души. Какая-то частичка