Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
"Умоляю вас телеграфировать несколько слов в Лион. Жиль".
Он послал это из Авиньона.
В одно мгновение Жиль — и он знал об этом — терял сейчас все, что успел отыграть. Однако внешне это никак не проявлялось. Она выглядела веселой и нежной. Поскольку она собиралась покинуть посольство и надо было продолжать предпринятые ею в последние недели усилия, чтобы сгладить в сознании окружающих то зло, которое она причинила Перси и себе самой, у нее не оставалось ни минуты свободной, чтобы отдаваться чувствам, которые изредка, словно вспышки молний, посещали ее.
Во время таких вспышек она звонила по телефону Жилю и его друзьям, чтобы узнать, не вернулся ли он. Наконец, он вернулся.
Покидая славный домик на берегу, он ощутил непереносимую муку. Одно из тех страданий, которые подобны самой зловредной инфекции, и, проезжая ночью пустынной дорогой, пересекающей плато к северу от Марселя, он в конце концов потерял контроль над машиной и над собой и влетел в яму. И, не двигаясь, продолжал тупо сидеть, воспринимая ночной холод как долгожданный покой могилы.
Проезжавшая по дороге машина остановилась. Из нее вышли люди, чтобы узнать, что произошло. Он посмотрел на них, у него вырвалось завистливое хрипенье. Это была чета влюбленных. Оба были молоды, красивы, элегантно одеты, казались умными и отзывчивыми. Они тотчас правильно оценили ситуацию и какое-то время молча стояли с ним рядом и курили. Когда женщина сочла, что их теплота к нему немного его согрела, она сказала:
— Было бы хорошо, если бы вы попробовали выбраться оттуда.
Он послушно повиновался. После нескольких попыток ему кое-как удалось вывести машину из ямы. Тогда она любезно с ним попрощалась, ее спутник тоже.
Он приехал в Марсель, улегся, и на него снизошла несказанная ласка смерти. Его душевное состояние сильно отличалось от того, какое он испытал во время своего фронтового ранения, когда он решил, что убит; он больше не ощущал того жгучего метафизического любопытства, которое позволяло ему словно бы во всеоружии войти в царство смерти. У него больше не было ни любопытства, ни сомнения; эта иллюзия небытия, некогда казавшаяся ему непостижимой и горькой, представала сейчас перед ним как нечто мягкое и бесцветное. Это был пропитанный ароматом отказ от Доры; таинственным образом она превратилась лишь в благоухание, от нее теперь оставалось только все самое лучшее, что в ней было, она стала воспоминанием о той женщине, какою она была в некие давние дни. Так человек ускользает от своих земных наваждений, чтобы повстречаться с фантомами ада, вскормленными глубинной сутью его желания и его сожалений, — так достигает он более интимного уровня своей потаенной мифологии.
Полагая, что его жизнь без Доры будет похожа на смерть, он больше не испытывал потребности себя убить. Лелея мысль о смерти, он посредством тонкой уловки вернулся к жизни. Он возвратился в Париж. Если он себя ненароком убьет, это произойдет лишь когда Дора уедет. С иронией, в которой сквозила ненависть, он сказал себе: "Я не хочу ей причинять неприятности".
Когда она позвонила ему, он, наслаждаясь собственным унижением, согласился на последнюю встречу.
Увидев ее, он мог вначале лишь плакать — слезами, которые были почти столь же сладкими, как и отказ от нее. Но присутствие рядом любимого существа — огромная сила. Вскоре его вновь охватила жажда жизни и обладания. Но он уже утратил привычку и к тому, и к другому, и смог лишь сказать:
— Если ты не вернешься, я убью себя.
Он говорил это вяло, будто повторяя заученное. Она снова почувствовала отвращение: определенно он был ее жертвой. Но неиссякающий поток слез на его лице воспринимался ею как свидетельство силы, и отвращение постепенно ушло. Или, быть может, она хваталась за любую соломинку, чтобы продержаться до конца и иметь возможность ему обещать, что она вернется, поскольку интерес к нему у нее еще не пропал.
XVII
После отъезда Доры Жиль покинул Париж. Вместе с приятелем художником он отправился в автомобильное путешествие. Он хотел провести за рулем то время, которое потребуется Доре, чтобы переправиться через океан, и которое понадобится ее первым письмам, чтобы пересечь Атлантику в обратном направлении.
Он был весел. Вся его вера как будто вернулась к нему. Страшные удары, которые он получил, и как их результат и продолжение — медленное непрерывное разрушение всего, чем он жил, — все это ужасное и непоправимое было, казалось, сметено последними торжественными словами Доры. Она сказала ему "Я принадлежу тебе. Мне нужно вернуть себе свободу. Жди меня." Услыхав эти исполненные величия слова, он с ужасом отогнал от себя мысли последних месяцев и недель. Он во всем на нее положился; своими руками она сотворит их обоюдное счастье; она это сделает. Недаром у нее такие большие и сильные руки.
Со смехом и шутками он объехал Севенны. Он сожалел, что Дора уехала, не продолжив знакомства с Францией. Какая прекрасная земля раскинулась от Клермон-Феррана до Безье! Потом, заставляя себя не торопиться, он возвратился в Париж. Дома он нашел две телеграммы и три толстых письма, написанных на корабле и в поезде по дороге в Виргинию.
Он нарочно оттягивал время: прежде чем вскрыть телеграммы и письма, он заставил себя разложить их сперва по датам отправки. Но когда он начал вскрывать первую телеграмму, его сердце мгновенно было затоплено жарким волнением.
Все было хорошо. И какая глубокая нежность! У нее вырывались слова, которых она прежде никогда не писала в письмах к нему из Парижа и даже никогда не говорила ему. Она чувствовала, какие крепкие связи установились теперь между ними. Этот отъезд целиком перевернул ее душу, с каждой страницы до него долетал ее искренний крик. И по мере того, как она от него удалялась, она словно все больше становилась им одержимой. Однако ей надо было при этом противостоять Америке, которую она заново обретала. Она казалась изумленной и ослепленной.
Он вскрыл последнее письмо, оно было самым длинным.
"Это письмо заставит тебя страдать... Если б ты знал, как я сама страдаю... Я не могу покинуть своих детей... Я окончательно отказываюсь от тебя. Если ты станешь еще мне писать, я не буду вскрывать твоих писем."
Он неподвижно застыл среди четырех стен. Это было нечто другое, нежели то, что он ощутил, получив первые телеграммы. Беда опять обрушивалась на человека, который уже до того был ею придавлен. Жиль стал более чувствительным, и последние слова Доры, когда она уезжала, опять пробудили в
