Припрятанные повести - Левитин Михаил

У всех девушек вокруг, мне казалось, главным было желание поскорее выйти замуж, лучше за иностранца, и уехать из любимого Белграда, у нее же, я это утверждаю, главным было — знать о мире, давно завоеванном ее воображением.

Она была порывиста и умна. Я даже поражался, что из всей кучи людей, с которыми приехал, выбран в собеседники именно я, но относил это больше к моему умению смотреть на женщин восторженно.

Я и на нее так смотрел в университете, где мы выступали, а она стояла в последнем ряду, уступив кому-то свое место, чтобы я мог видеть ее улыбку, обращенную ко мне… И говорить оставалось только для нее, 

Амры

, бог знает что говорить, следя, держится ли еще на ее лице эта самая улыбка, адресованная только мне, в этом я мог быть уверен, немного самодовольная улыбка, догадавшаяся, что говорю для нее.

Странная, странная девушка, всегда немного чужая, всем чужая и как бы сознательно что-то давно решившая для себя.

Так мы и пробродили весь Белград, не 

прикоснувшись

 друг к другу, хотя она все время держала меня под руку. Она не отпускала, но и держала как собаку — на длинном поводке. Когда замечала, что становлюсь равнодушным, возвращала улыбкой.

Я кокетничал без устали со всеми встречными красавицами, боясь, что поистратил свое умение нравиться, и заодно желая подразнить ее. Но она не обращала никакого внимания, издергивая меня какими-то нелепыми вопросами о сходстве мышлений Хармса и Малевича. Что общего между этой странной группой петербуржцев по отношению к вещам, предметам, явлениям, даже в мелочах, хотя они разного происхождения и воспитания. Как это — люди нашли друг друга? Что значит — нашли? Где и кем было назначено свидание?

Она так грозно расспрашивала, а дождь уже прошел, в Белград проникло солнце и заполнило улицы, что я начинал сердиться на себя, выбравшего из всех красавиц эту длинноносую, сующую свой 

нос

 куда не надо.

— Что ты, надменная девушка, можешь знать о самопожертвовании во имя идеи, о великих людях, ищущих гибели? Только экзотика волнует тебя!

Но отвечал 

я

 ей честно, чувствуя, что делаюсь все интеллигентнее и интеллигентнее, мы напоминал двух гидов, делящихся опытом проведения экскурсий. Потом я улетел. Потом по ее настоянию через полгода вернулся, но уже в гости, к ней домой.

Я вернулся, чтобы все повторилось — вопросы, ответы, прогулки по набережной под ручку, красавицы, кажется привыкшие ко мне, а может быть, уже ставшие невестами, и только единственная попытка ее обнять, скорее умственная, чем сердечная, была новостью, которую она встретила неодобрительно.

— А вот этого совсем не надо, — сказала она сердито.

Я спал рядом с ней, в соседних комнатах, так ни разу не услышав через стену, как бьется ее сердце.

Даже мама ее была расположена ко мне больше, и, не будь рядом красавца отца, авиадиспетчера, я мог бы предположить, что меня 

прочили в мамины ухажеры и 

Амре

 было

 доверено узнать, что я собой представляю. Но отец существовал, приятный человек, блуждающий мыслями где-то в своих небесах и уделяющий своим женщинам ровно столько внимания, сколько, по его мнению, они заслуживают.

Лаской в доме, теплом была мама. Она заботилась обо мне и старалась удивить местными блюдами. Ее расспросы о моей жизни были куда проще и приятнее. Я толстел, рассыпаясь в благодарности, и уныло продолжал умные беседы с ее дочкой.

Мне начинало казаться, что я сошел по пути на полустанке, направляясь совсем в другое место. Что меня погубила жадность и спешка, красивая девушка 

подмигнула

 и я соскочил с поезда, не думая о последствиях, легкомысленно, как всегда.

Может быть, меня хотели женить? Даже если это так, экзамен на жениха я не выдержал, пожирая мамины пироги. Не оставалось ни одной интересующей ее беседы, ни одного переулка Белграда, не знакомого мне. Я даже в ожидании 

Амры

 справил нужду за стеной исторической крепости на Дунае, 

как

 наконец пришла пора возвращаться, и тут 

Амра

, решительно отстранив меня, бросилась на мой набитый вещами неподъемный чемодан, именно бросилась, иначе этот рывок я не могу назвать, именно бросилась, распласталась и, распяв чемодан на полу, чудовищно некрасивым движением запихала в него мои вещи и застегнула мгновенно.

— Вот чертовы Принципы, — засмеялась ее мама. — Вся в отца. Если чего захотят…

Так я узнал, что все это время дружил с праправнучкой Гаврилы Принципа, того самого, что выстрелом в эрцгерцога Фердинанда развязал

 П

ервую мировую войну. Уф!

Что я знаю о

 П

ервой мировой? То, что никогда не сумел бы ее описать, хотя 

переполнен

 ею до краев. Мне кажется, что она непостижимо ужасна, больше, чем вторая, вторая — всего лишь завершение первой. А здесь можно было разглядеть лица, на первой можно было предположить, на что способно оружие, если его усовершенствовать, люди, если их вывести из себя. Там еще оставалась возможность импровизировать, бродя по земле, как по тюремной камере, отвоевывая три метра у противника, возвращая ему те же три метра, снова отвоевывая и снова возвращая, потеряв двенадцать тысяч человек. 

И какая земля под тобой, сизая или бурая, неважно, туда — назад, туда — назад, Первая мировая.

 Она была похожа на принудительную прогулку, ты мог подготовиться к следующей войне и что-то понять, но ты ничего не понял.

Эта война была обязана не только родственнику 

Амры

, Гавриле Принципу, но и просто родственникам — царям, русскому и немецкому, она вообще была похожа на коммунальную склоку, где родственники орали друг на друга и постепенно втянули в этот ор уже совсем неповинных людей — соседей.

А дальше — мордобой, кровь, 

вонища

, амбиции. Это была не война за идею, а семейное разбирательство.

И не надо выдумывать, что это крупное 

гео-по-ли-ти-чес-кое

, это наш страх лезет из штанов, наше отчаяние. Смертью смерть поправ.

Я вообще не понимаю, как можно так быстро втянуть людей в чужие конфликты, чужие отношения. Непонятно даже, как они во все это оказались втянуты!

И они сами не понимали, как 

младосерб

 Гаврило Принцип, пританцовывая от страха и разрядив револьвер в эрцгерцога Фердинанда, мог затащить их в эту бойню, разлучить с семьями, разбросать по свету, сделать калеками, убить, наконец. 

Нет, 

Амра

 не виновата, и родственники ее не виноваты, виновата невозможность жить в ожидании естественной смерти, в так называемом мирном, ждать, когда это все произойдет, прорвется и тебя не станет.

 Тут важен любой повод, любая причина вызвать войну. А когда начинается война, да еще такая беспощадная, то начинают искать в ней смысл. А смысл в том, чтобы грабить города и насиловать женщин.

Я не ревную, я слышу этот крик насилия, когда 

Эльку

 просто бросают на землю и раздирают по жребию. А моей жене тряпкой затыкают рот, а 

Амра

 кончает с собой, устав сопротивляться.

Я ухожу с детства из кинотеатра, где насилие на экране, сразу, с самого детства я не могу видеть женщину, в которую успел влюбиться в первые восемнадцать минут фильма, изнасилованной солдатами или сбежавшими уголовниками. Ее глаза из-под их туловищ, ее глаза, призывающие меня помочь, — и есть война.

Я рыдал, наступая на ноги соседей в зрительном зале, пробираясь к выходу, и с этой минуты изнасилованная актриса становилась моей любимой.

Они, видите ли, считают, что война возникла по экономическим причинам 

и

 в конце концов изменила мир к лучшему! Война уничтожила в нас человеческое отношение к женщине. Откуда известно, как я, изголодавшийся по женскому телу, вел бы себя в ту войну? Это не кино, это зависть к товарищам, разрешившимся от бремени спермы, бремени желания и для тебя оставившим место. Это в своем роде победа над противником, где-то насилующим твою женщину, твою жену. Это, в конце концов, биография людей, не успевших стать мужчинами.

Что еще рассказывать друзьям или самому себе, когда все кончится? Что ты уцелел, пуля не задела тебя? Нет, ты будешь рассказывать, как тебя полюбила прекрасная полячка, мысленно отбрасывая подробности этой любви, как она смотрела на тебя умоляюще, а ты был по жребию пятым и все никак не мог решить — овладеть ею или остаться в стороне.