Припрятанные повести - Левитин Михаил

Я так часто учил их забывать все, что они умеют, и начинать сначала. Тогда все мальчишеские планы 

сбудутся и не станет

 казаться, что ошибся и пошел не туда. Быть верным выбору детства, конечно, везение, но сомнительное. Ты просто попал на крючок судьбы и 

трепыхаешься

 на нем всю жизнь. Конечно, тебе повезло, конечно, но странно, теперь ты навсегда зависишь от собственного выбора. Кажется, это еще называют призванием. Да, ты научился вести корабль, прокладывать путь, управлять людьми, обеспечивать успех, ты даже способен вернуться домой к любимой дочке, но изменить свою жизнь не способен. Хоть и пытаешься. Ты на крючке хорошо оплаченного призвания.

Так что она любила отца и даже находила во мне сходство с ним, хотя сходства никакого не было, — у меня чуб был раньше 

побогаче

, хотя сейчас я лысый, и взгляд не такой растерянный. Трубки тоже нет, я не представляю, как это можно, кроме своей каюты просмолить насквозь квартиру, где три женщины — две дочки и жена. Может быть, он смотрел углубленно, в себя, следя, куда уходят клубы дыма, вызывающего неистовый кашель, 

Эльку

 пугающий! Что же, вполне благородно пугать дочь слабым состоянием своих легких, вполне 

по-капитански

!

Но, конечно же, он был симпатичен сходством с ней. Оно прямо 

перло

 из него, это сходство, и примиряло.

Она у него получилась, и очень хотелось, чтобы он это понимал.

Но в нем была индифферентность к жизни, все 

идет

 как идет — рождаются дочки, отходит корабль, 

жрет

 легкие кашель, неизвестно откуда возникший, и незачем лечить.

Он привык смотреть на жизнь, как на воду, не пытаясь ее остановить взглядом. Течет себе и течет. Его дело перевозить грузы и пересчитывать в портовой кассе деньги, его дело отдавать большую часть семье, а на остальные совершать какие-нибудь глупости. Вот, например… Но о глупостях его детская душа имела маленькое представление. И тогда он делал семье подарки. Ему нравилось радовать их, но сам он радовался смущенно, испытывая дикую неловкость от своих мнимых возможностей. Он был простой парень со сбитой не в ту сторону душой. И эта 

сбитость

 передалась ей. Она тоже верила, что все еще изменится, что чудеса возможны, влюблялась часто и, ошибаясь, не горевала, а продолжала надеяться. «Заблудилась, — думала она. — Но это не навсегда, не навсегда!» Встретив меня и не успев полюбить, она сразу спросила:

— А вы женитесь на мне?

Что было странно, что было странно и заставляет меня не доверять ей до сих пор. Но и какое-то веселье было в этом. Она знала, что у меня семья, и, может быть, хотела этим вопросом оттолкнуть, кто знает. Во всяком случае, глаза ее блестели, а уголки губ подрагивали в усмешке. Болезни лечились на отцовские деньги, хотя, как уже писал, зарабатывать на себя она умела.

Никогда, никто не заставит меня спросить — был ли в ее жизни, кроме отца, человек, на которого она рассчитывала, не 

скажу

 любила? Мне кажется, был. И при воспоминании о нем она мрачнела, но не могла жить с 

непрощенной

 обидой в душе и выбрасывала из памяти.

У жены моей, той, что постарше 

Эльки

, я тоже никогда не спрашивал о мужчинах до меня. Предполагалось, что их не должно было быть. Я пренебрегал очевидным, так чисто было ее пребывание рядом со мной. Даже когда 

затихали чувства и хотелось

 раздразнить воображение, я сдерживался до такой степени, что попросил однажды:

— Не люби меня так, а то начинает казаться, что я уже в раю.

Трудно поверить, что такое возможно, но я пишу правду; ни грамма лжи, лицемерия в нашей жизни не было, это была одна принадлежащая друг другу жизнь, в которую вплыла 

Элька

. И можно было, конечно, можно остановить ее вторжение в самом начале, но я подвергал себя испытанию на прочность и немножко, конечно, 

кичился

 любовью к себе этой быстро живущей девочки, тоскующей об отце.

Жаркий подлый июль. Проявится ли 

человеческое

 в моем лице, столько пережившем. Прощу я, забуду? Хочется долго жить, чтобы это увидеть. Надоело быть болью.

Если же вернуться к спинам маминых подруг, к тем застольям в отчем доме, ища ответа вернуться, то вспоминаешь все урывками, будто боишься потревожить острый кусок зеркала, торчащий в тебе.

Ведь их никого не осталось, никого, при моей ненависти к забвению такое особенно обидно. И мамы нет, способной в секунду воскресить все связанное с ними. Нет, она должна была стать архивисткой, моя мама, а не заведующей кабинетом истории партии в институте связи. Приоткроешь дверь, увидишь, как она восседает над кучей газет «Правда», а перед ней за столами африканцы, мечтающие сделать революцию в своих странах.

Жизнь ее в войну была связана с 

бугурусланским

 центром информации о пропавших родственниках — сыновьях, мужьях, где она, двадцатитрехлетняя, работала заместителем начальника, и страстная догадливость ее, интерес к людям многих помогли разыскать.

Позже, совсем старую, ее пытались вытянуть на телевидение, рассказать об этом, она отказалась, 

потому

 что не могла позволить, чтобы военные подруги и просто телезрители увидели, как она постарела. Это моя мама. Ей не до славы. То единственное, что я унаследовал от нее.

Женщина, оказывается, стареет, любимая женщина стареет, и нет никаких способов вернуть ей молодость.

Я стою перед их портретами в музеях. Они сидят в креслах разодетые, лежат передо мной нагишом, танцуют, дышат, живут. Неужели они когда-нибудь были? Это невозможно! Куда делись? Кто устроил такую подлость? Когда-нибудь я встречу виновницу и обвиню ее в вандализме.

Не в том дело, что картины прекрасны и художники талантливы, а в том, что они были и вот их нет. Кто мы такие, если даже с такой вопиющей несправедливостью веками не можем справиться? Надоело, надоело.

Вот тетя Таня, очень худая, почти как 

Элька

, с вечной подбадривающей улыбкой, она не кокетничает, а льстит мужчинам, даже таким маленьким, как я. Делает вид, что ей со мной интересно разговаривать. А вдруг и на самом деле интересно? Спину ее я помню, рядом с любимой спиной тети Веры, к которой я прикасался особенно, потому что любил хозяйку спины, голос ее низкий, слегка 

деланый

, потому что она притворялась своей в южной маминой компании, которой она, сибирячка, пыталась соответствовать и, наверное, уставала очень. Сама она казалась снежной с абсолютно белой, нет, облачной голубизны кожей. Длинноволосая блондинка, которая в другой жизни была бы цыганкой! Так мне казалось из-за 

карменистого

 голоса. Теплыми были только ее глаза, слегка встревоженные, неуверенные в своей красоте и силе. Мне было жалко тетю Веру, какая-то 

невостребованность

 была в ней, хотя встреч, по намекам мамы, у Веры было много, она работала участковым врачом, и все приболевшие мужчины считали своим долгом к ней прицепиться. Ох, до чего же я желал настоящей болезни этим, осмелившимся взять ее руку 

в

 свою! Я, мальчик, ненавидел ее работу, это хождение по лестницам красавицы, участкового врача, для того чтобы выписать больничные листы симулянтам.

Но я о тете Тане. Она была худа, как методичка, и, кажется, работала методичкой в морском училище. Происхождения она была самого благородного, но об этом не распространялась. Доказательством была ее мама, Марья Сергеевна. Старушка светлая и старорежимная. Я не помню, чтобы ей изменило достоинство и хладнокровие. Говорила она спокойно и ровно, с легким привкусом другого разговора, вести который не имела права. Даже румыны в оккупации относились к ней с уважением.

Тетя Таня была очень на нее похожа, только суетлива, и это разочаровывало.

Муж ее, 

Ионыч

, как его называли, был человек приятный, но обыкновенный, страдающий болезнью со страшным названием «грудная жаба», и добираться на третий этаж к нам по крутой черной лестнице ему было трудно. Но он добирался туда, где была она, чаще приходил раньше, не заставая ее. Она часто говорила, что идет к нам, но не приходила, а он терпеливо сидел и ждал под мамину болтовню, и я никак не мог догадаться, что он беспокоен, с чего ему беспокоиться? Дальше границ нашего города она никуда не денется, и если не к нам, то домой вернется вовремя. А там, как говорила мама, «Таня сумеет защититься». От кого?