Припрятанные повести - Левитин Михаил

— Бедный 

Ионыч

, — вздыхала мама.

Почему бедный?! Почему надо его жалеть? А он взбирался по лестнице в поисках жены, задыхаясь, и черт 

знает

 откуда взявшаяся жаба прыгала в его груди.

Его голос я почти не помню. Какой-то приплюснутый голос, отстающий от самого себя, собственных мыслей, не способный и не желающий объяснений с нами.

Он был отставник, подполковник, и тетя Таня, оказывается, воевала, правда на другом фронте. И там встретила дядю Гришу, военного юриста, очень мужского, как я понимал, человека, без одышки, вообще без болезней, но уже 

давно женатого

, успевшего народить детей. Это была страсть, равная по накалу Курской дуге, только более долгая и без победного исхода.

Они любили друг друга и после войны, встречались, 

Ионычу

 донесли, он мучился. Дядя Гриша не мог уйти от семьи, тетя Таня жалела 

Ионыча

, 

наконец

 разобрались, ушли, тетя Таня снова стала невестой, но ненадолго, уйдя от своих, дядя Гриша умер сразу, его пришлось вернуть семье, которая многострадального дядю Гришу и похоронила. А 

Ионыч

 женился на тети Таниной подруге, Шурке, той самой доносчице, и был счастлив. Сама тетя Таня осталась одна, а мне почему-то все это нужно было знать и записывать сейчас поверх чего-то главного, а что главное, что, что главное в чужой посторонней жизни? Своя? Да черт с ней, куда она денется!

Соединить жизнь в целое мне не удается, я потерял листы, ненаписанные страницы, такие чудные, такие интересные, и до сих пор ищу.

В памяти моей они становятся все проще, все бледнее, вообще не запятнанные словами, но оттого не 

менее прекрасные

, а еще я помню миниатюрную маникюршу, тетю Наташу, пухлую, бледную, с тоненько обведенными помадой губами. Она всегда говорила о других людях гадости, и с какого-то времени это стало объяснимо. У нее умер девятнадцатилетний сын Ромка от саркомы, он лежал на столе, и пес, любимец Ромки, пытался прыгнуть на грудь покойного, его нельзя было унять, пытались запереть в соседней комнате, он не давался, а 

когда

 наконец заперли, так скулил, что это было страшней Ромкиной смерти…

Нет, я, конечно, верю, что 

Элькин

 отец — капитан и скоро обязательно вернется, чтобы отомстить мне за нее.

Голубой Дунай

Амра

 — моя беда, 

Амра

 — мое сокровище! Если кому-то важно, конечно. Нос 

большеватый

, но улыбка, улыбка!

Моя жена, тогда еще не жена мне, до сих пор думает о моем белградском романе, неизвестно на чем сломавшемся.

На свидание приехала в тапочках, с забинтованной ступней, могла вообще не приезжать — ногу пробила гвоздем. Но она приехала и вышла из автобуса прямо в дождь. Решительный белградский дождь, барабанящий Дунай.

Она приехала, 

Амра

, мы ели с ней в кондитерской печенье. Она выбрала любимый свой сорт, а что осталось, с неженским упрямством запихала мне в карман. И еще долго после в Москве я вытряхивал крошки из кармана и вспоминал о ней.

Странная девушка, странная, она была настолько независима, будто кто-то снабдил ее небывалой силой с одной-единственной просьбой — применять эту силу редко, не пугать людей.

Поначалу мне казалось, что нет девушки в Белграде красивей 

Амры

. Потом я понял, что все красивей, но она — одна.

— Мусульманское имя, — сказал мне кто-то, когда я рассказывал про нее. — Она не сербка.

Мне-то какая разница — сербка, не сербка? Сердце ныло, когда я ее видел. 

Амра

…

Статная

, стремительная, несмотря на ногу, пробитую гвоздем. Жаль, нос 

большеват

, но это ее ничуть не смущало. Ей нравилось все, что составляло ее 

самое

,А

мру

, а при необходимости вспыхивала улыбкой, затмевающей все недостатки. И настолько откровенна в этом отношении к себе она была, что я смущался. Как-то интеллектуально 

откровенна

, до провинциализма. С другими знаком я не был и потому не знаю, особенности ли это белградских девушек, горожанок немного бесприютного, как бы недоношенного, незавершенного города, а еще встреча наша произошла после американских бомбардировок, где даже стены нетронутых домов, казалось, оскорблены.

И 

Амра

 была в гневе. Она не любила, когда решают за нее.

И под руку брала сама и вела, решительно прихрамывая, по лужам, с вздувшимся от влаги бинтом. На нее было странно смотреть, когда она так тянула меня. Становилось неловко, ты чувствовал себя беспомощно, все решала 

Амра

, и когда ты успел передать ей право решать за тебя?

Мне казалось, что ее все знают и потому с большим интересом посматривают на меня, ее избранника. Может быть, она даже популярна здесь, но эту мысль я отбрасывал, чем может быть популярна девушка-филолог в этом равнодушном к филологии городе?

— Я всех знаю в Белграде, — сказала она. — И меня тоже. Я знаю все недостатки здешней жизни, как свои собственные. И попробуй только сказать, что тебе у нас не нравится!

Я молчал, хотя до сих пор не понимаю, что мне должно было понравиться. Конечно, если долго, всю жизнь, смотреть на огород, он покажется садом. Белград она знала тщательно, подрабатывала иногда в каникулы гидом, заходила в музеи, знакомила каких-то старушек со мной, я кланялся, но и все остальное в мире, узнав, она вызубривала основательно. Она собирала знания в душу, а не голову, тщательно их сортировала и, отобрав, безошибочно набрасывалась на 

самое

 интересное. Нюх на культуру у нее был просто животный.

Она была так самостоятельна, что поцеловать себя разрешала только в щеку. Обнять ее даже за плечи не удавалось. Это была 

Амра

, все решившая за тебя.

Университетские подруги, с которыми она меня знакомила, посматривали насмешливо, чуть-чуть жалея взрослого человека, позволившего себе ухаживать 

за

 

их

 

Амрой

.

— И вы не боитесь? — спросила одна из них.

— Чего бояться? Мы друзья, — ответил я.

— С 

Амрой

 не дружат, — сказала она. — Она сама по себе.

— А вы тогда для чего?

— Для прикрытия, — засмеялась она. — Знаете, как в войну…

И, не договорив, ускакала. Что-то они знали, эти девочки, может быть, чем кончаются такие ухаживания, как мои.

— Пусть идут они к черту, — вместо объяснений ответила мне 

Амра

, ничуть не расстроившись.

Но она умела раздвигать пространство, и ты проходил вместе с ней как бы в запретное, хотя ничего запретного не было, очень доступный город, милые люди, пришибленные рейдами американской авиации, Дунай, прибивший к берегу много разных ошметков и оттого переставший быть воспетым Штраусом 

Голубым

 Дунаем, а просто двигающимся по направлению к Вене грязным потоком воды.

 А тут еще и дождь… Он возникал при каждой нашей встрече, и я, с моей беспомощностью в период дождей, вообще не выходил бы из номера, не будь рядом 

A

мры

.

Она заставляла меня ходить по городу, поразившему огромным количеством праздных мужчин и деятельных женщин, все время чему-то обучающихся, чувствуя, что вот-вот приблизятся к истине.

«Они все слишком таинственные, — думал я, — эти провинциалки. Им кажется, что Дунай — живая вода».

И 

Амра

 обладала такой уверенностью и потому, наверное, и не думала меня поцеловать. Она расспрашивала, расспрашивала, ее интересовали двадцатые годы, Малевич, Хармс. Ей было интересно, как возникло искусство, которому мы обязаны сегодня всем, разрушительной или созидательной оказалась революция, но об этом я не хотел говорить, не испытывая интереса к предмету, мне больше нравилось следить за ней, за ее движениями, становящимися недовольными, когда я не мог ответить или она — понять. Понять ей надо было сразу и быстро.

В любви, а мне показалось, она знает уже, что это такое, насытившись, она сбрасывает с себя партнера как вещь, как предмет, не оставляя надежды.

Меня пугало это в ней, заставляло быть настороже, я начинал видеть себя ее глазами, чего раньше никогда при встрече с девушками не позволял, я совсем не нравился себе постоянным беспокойством — ту ли рубаху надел для встречи с ней, затянул ли как следует ремень, способен ли соответствовать страстному вниманию, с которым она меня слушала.