Припрятанные повести - Левитин Михаил

— А вы 

против

? С вашей любовью к экзотике, 

против

? Хотел бы я видеть иностранца за сотни тысяч километров от дома, не хотевшего побывать у проститутки. А еще с вашим интересом к злачным местам…

Я смотрел на его наглую злорадную рожу, не желающую меняться, и не знал, что возразить. На его предложения нельзя было соглашаться, ни на какие, никогда, но кто мне покажет, наконец, горы и женщину в горах, возможно ждущую меня?

— Там еще и воры! — почти визжа, рассмеялся он. — Это очень опасно. Все, что вы любите, греховодник, все запретное, ух, я вас знаю! Все, останавливаю машину. Мы едем. Не беспокойтесь. В конце концов, все блеф. Может быть так, может этак. Я везучий. Какой вы — роли не играет. Считайте, что нам повезет.

И мы поехали в горы.

Когда все страшно запущенно, начинает пульсировать жизнь. Она, конечно, была слышна и до этого, но слишком определенно и равномерно. Ты привык ее слышать. А тут все сдвинулось, забилось, хлынула опасность забвения, предчувствие беды и что-то такое уязвимое и живое, что ты сам начинаешь казаться себе только кусочком целого, а само целое ушло от тебя, сбежало, ты ухватил склизкий кусочек и держишься, проснувшись. Горы, которые днем из города 

казались

 далеки и прекрасны, теперь в ночи по мере приближения сливались в один комок, почти неразличимый ночью. Их можно было 

проскочить насквозь, не заметив

. Все стало горы. Ты даже забыл, что оставил за собой город минуту назад. Да и можно ли было назвать эту времянку городом? Есть города, созданные, чтобы передвигаться вместе с тобой. Они как ноша, ты несешь их за спиной и несешь. Кто их строил? Зачем? Можно снять ношу и расположиться в ней ненадолго, да хоть на всю жизнь! Есть опасность, что ты проснешься, а их уже прибрал кто-то и унес. Можно их обнаружить неподалеку в выгребной яме, куда их свалили за ненадобностью. Как мне нравится жить в том, что ничем не является и ничем не притворяется. Вот бы всем нам научиться знать себе цену. Сбросить совесть с натруженных плеч.

Их было немного, танцующих в ночи под навесом из пальмовых листьев, их было немного, всего несколько пар этих отверженных, возможно воров, возможно убийц, проституток, 

несомненно

 опасных, но от этого не менее прекрасных, не правда ли? Потому что всем, чем мы хотим стать, они уже стали.

— Ну вот, ну вот, — говорил мой гид, расплачиваясь с таксистом, — вы хотели познакомиться с 

негритянкой

, вы с ней познакомитесь. Нет человека за тысячи километров от дома…

И опять старая музыка про мою любовь к экзотике и вообще к злачным местам.

Он не понимал, этот неотвязный человек, что я приехал не вовремя в его страну или мог вообще не приезжать, она прекрасно обходилась без меня, без моего отчаяния, любопытства, 

дурацкого

 представления о свободе, на которую, мне казалось, я способен, только вот кто научит меня танцевать с девушкой при лунном свете и молчать?

— Ладно, — сказал я грубо. — Пора сматываться. Какого черта вы отпустили машину? Впечатлений на сегодня достаточно.

— Молчите! — Он схватил меня за плечи. — Она нас заметила и, конечно, все поняла. Мои соотечественники очень бедны, но понятливы.

Он усадил меня за столик; подскочил тут же, крутя боками, мальчишка с четырьмя кружками пива в руках, а потом от одного из танцующих под шепот моего гида отделилась она и пошла…

Что сказать о ней? Шла она неторопливо, как бы определяя опасность, от меня исходящую, или прикидывая цену, глядя на мое растерянное лицо. Шла она ко мне очень долго, это горы шли знакомиться со мной, и танцующие чуть-чуть развернулись, чтобы быть свидетелями этого знакомства. Я не знал, что надо делать, — шагнуть навстречу, предложить сесть, расшаркаться. Но она все поняла, каким-то чудом оценила деликатность мою, беспомощность, села за столик сама и мощным глотком отхлебнула пиво. Я заметил только, что волосы у нее густые, длинные и как бы лохматятся в ночи, хотя ночь была безветренной, а для красоты или чтобы не 

лохматились

 перехвачены лентой. Видно, она делилась с волосами своими мыслями, все время накручивала их на палец, теребила. Отчего они начали казаться мне неопрятными.

— Спросите ее о чем-нибудь, — велел гид, устроившись за ее спиной. Улыбка его становилась все кровожадней. — Только не ведите интеллигентских бесед! Все переговоры я беру на себя.

— Какие переговоры? — начал я. — Я вовсе не собираюсь…

— Ах вы, праведник мой, — засмеялся гид, и она, глядя на него, почему-то засмеялась тоже. — Торговаться буду я. Ну, смелей, смелей!

Передо мной сидела черная женщина, наматывая волосы на палец, за ней стоял разинувший пасть 

придурок

, чьему замыслу я должен был соответствовать, потому что он уловил в наших с ним разговорах мое желание заняться любовью с 

негритянкой

.

Почему-то, глядя на них, далеких и абсолютно чужих людей, на ночь, особенно густую в горах, на людей, уже забывших про нас, хмельных и обкуренных, мне стало весело, и я спросил:

— Вы давно живете в этом городе?

Она засмеялась совсем громко, пока он переводил, допила свою кружку. Потом пальцем ткнула в 

полную

 мою.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказал я.

— Она из другого города, — брезгливо объяснил гид. — Она приехала сюда, потому что в ее городке нет ни одного человека, который не был бы с ней. Так что надежды у нее там никакой. Ей приходится промышлять в других местах…

Теперь они сидели рядом и смотрели на меня с веселым любопытством. Мне и самому стало интересно, как я выйду из этого положения.

— А скажите, — спросил я, начиная осваиваться, — вы 

этим

 где занимаетесь? Вас везут куда-то на квартиру к себе или как?

— О, вы делаете успехи, — сказал мой гид. — Сразу! По существу! Вы настоящий 

мачо

, мой друг. Не церемоньтесь. Ей понравилось. Здесь она занимается, тут есть несколько отсеков, за перегородкой. Если вы хотите, она покажет.

— Хочу, — сказал я.

Отсеки представляли параллелепипеды, вырубленные из камня, что-то вроде усыпальниц католических, только под ними лежали, скорее всего, не короли и епископы, а клиенты проституток или миссионеры, пришедшие сюда вернуть людей на путь истинный.

Таких надгробий было три, и все покрыты почему-то разноцветными афишами. Но, несмотря на веселые картинки, запах здесь держался устойчиво-могильный.

— Это все наше, мое и моих подруг, — с гордостью сказала она. — Мы имеем право приводить 

сюда

 кого хотим.

— А зачем афиши? — спросил я. — Откуда?

— Афиши? — недоуменно переспросила она и, дождавшись перевода, сказала: — А, эти. Просто бумага. Чтобы было красиво.

Гид засмеялся.

— Вот молодец девчонка, заботится об эстетике. Так вы останетесь или уйдете? За пиво я уже расплатился.

— Нет, — сказал я. — Нет. Она поедет со мной.

— В гостиницу? Да вы с ума сошли! Кто вас 

с

 такой 

шлюхой

 пустит?

— Вы договоритесь, — сказал я упрямо, чувствуя, что мне совсем не хочется ее никуда везти, но любую глупость я привык доводить до конца.

— Ладно, — сказал удрученно гид, и улыбка его стала виноватой и вполне человеческой. — С вами свяжись! Она согласна. Сейчас наведет марафет. Подождем наверху, а не в этой могиле. А впрочем, я вас не понимаю. Опасно. Давайте я расплачусь с ней за экскурсию, и поехали!

— Вместе, — упрямо сказал я.

Она вернулась, разодетая, как лошадь, в какой-то бесконечно дешевой сбруе из фальшивых бус, ожерелий, подвесок, серег, обручей на запястьях, надушенная. От нее пахло немногим лучше, чем в усыпальнице, гид с состраданием посмотрел на меня, но я отвернулся.

Ехали молча. Он — размышляя о том, как все объяснить в гостинице, я о том, что поступать надо как велит жизнь, но думать все-таки тоже надо, что всегда делаю то, что хочу, не решив до конца, хочу ли.

«Все подстроено, — стучало у меня в голове. — Все подстроено. Зачем? Кому я так уж нужен, что я с ней буду делать?»

Она сидела рядом, боясь пошевелиться и задеть меня, невинно, как невеста, которую я вез знакомиться с родителями. Предположить, о чем она думает и думает ли вообще, я не мог.