Припрятанные повести - Левитин Михаил

Но в ней самой была такая радость жизни, что восторга волшебными подарками она не выражала. «Поскорее бы избавиться, — думала она, — вот 

нечисть

 исчезнет, я пойду к врачам и избавлюсь!» Врачам она верила больше, чем волшебству. Но все так зависело друг от друга, так мучило ее неожиданными возникновениями, что приходилось считать себя здоровой, чтобы после выздоровления скорее забыть об этом.

— Устраните, пожалуйста, мой недуг, — говорила она, считая болезни недугами, что звучит хотя бы красиво. — Нельзя же все время недужить.

И врачи как 

могли

 успокаивали ее, но не успевали. Ведьмы, переодетые в фей, несли и несли свои подарки.

Надо было учиться жить сквозь болезнь.

Попробуйте взглянуть глазами с косиной так, чтобы никто косины этой не заметил, да еще и очаровался. А если человек очарован твоими глазами, то дефект исправляется сам собой, ты свободно манипулируешь хрусталиком, сетчаткой, что там еще?

Ты начинаешь глядеть в профиль, вворачивая в собеседника взгляд так, что тот обессиливает. Этот взгляд родился не при мне, поэтому я его не люблю, но то, что неотразим он был, — это верно

… Н

е смотри на меня так, я теряюсь и ревную к другим.

Девочка жила какими-то другими знаниями, неизвестными людям.

— Ну и кокетка, — говорили они, — и это с малолетства!

А песок в почках, а боли в желудке, а голова с семи лет от боли не своя — пустяки.

Она бежала легко и охотно, быстро срываясь с места, но 

так

 же быстро уставала. И тогда она делала вид, что ей просто надоело бежать, что она готова продолжить, но не видит в этом особого смысла. И все ей верили.

Может быть, она бежала навстречу мне? Впрочем, почему мне? В любом сильном и надежном мужчине она видела спасение. Просто доверяла здоровью и силе. Ей хотелось уткнуться и довериться.

Охотники находились, будь они прокляты, и не всегда это были люди, равнодушные к ней, но почти всегда — 

видящие

 прежде всего ее болезни и относящиеся к ним с легким презрением. Возможно, даже брезгливостью.

На узком смуглом лице, если она не успевала припудрить и прикрыть черными, как у цыганки, локонами, тоже остались следы какой-то болезни, будто сквозь кожу на щеках пыталась проступить кровь.

Это было меченое лицо, его не забудешь и сразу выделишь среди многих лиц не только красотой и смуглостью, огромными, еще недавно страдающими косиной глазами, теперь уже, надеюсь, спасенными, не только дугами бровей и каким-то с особым шиком вздернутым носом, которым она утыкалась в любимого человека, желая поцеловать его.

И тогда ты не замечал уже этих красноватых бороздок под копной волос, сухости губ и того, что один глаз все еще подозрительно блестит, не до конца излечен, ты замечал только, что, отдавая ей себя, наполняешься куда большей силой, и, может быть, это желание сделать тебя счастливым потребовало от нее такой страсти собственного организма, что он не выдержал и надломился от

 болезней. Она слишком была занята другими, но уже начинала догадываться, что пора заняться собой.

Но пока самым важным было жить, и она жила, обладая многими умениями, одно из которых, игра на аккордеоне, кормило ее. Она выступала на детских праздниках, где ее знали и приглашали охотно.

Пела она тоже прекрасно, хорошо поставленным голосом для фольклорного пения, да так высоко и сильно, что ты не понимал, за 

счет

 какой части своего организма она поет.

Это счастье жизни, зажатое в ней болезнями, било в тебя таким мощным лучом, что ты сомневался — стоит ли ее лечить, потому что сила жизни равна силе сопротивления боли.

Да, я любил ее, 

несомненно

 любил, потому что жалел безудержно.

Любовь начинается с жалости, а потом и обиды за страдание прекрасного существа, нуждающегося в твоей помощи. А иначе с задачей справился бы любой, надо только умело войти и выйти, что для нормального мужчины нетрудно.

Трудно пожалеть и выйти так, чтобы ей после тебя жить стало легче.

Никогда не пойму, как она могла полюбить человека старше ее на сорок лет, а она говорила, что любит. Нет, конечно же, ее ровесники в прошлом, много мелких красивых и некрасивых историй, связанных с ними, омрачали мою жизнь, мне казалось, если сильно солгать, что жизни до меня у нее не было, можно поверить в любовь. Может быть, я всегда любил тех, кто в опасности? А тут она 

возьми

 да так уткнись в меня, что деться некуда!

Прекрасная женщина, моя жена, страдала до нашей встречи не меньше, только мы прожили сначала рядом десять лет, потом вместе еще десять, она родила мне лучшую из дочек, позволяла совершать бесконечные ошибки за счет ее души, что означает вести себя так, будто от всего свободен. И этой терпимостью по отношению ко мне убедила, что все у нас получится, даже когда будем жить вместе. Получилось ли? Наверное. За счет ее здоровья, ее жизни.

Я подарил ей дочь, но лишил веры в надежность семьи, я был заботлив и ненадежен. Разрушал и восстанавливал одновременно. Участвовать в этом сумасшедшем существовании у нее просто не хватало сил.

Где-то в детстве в одной из больниц ее заразили гепатитом, она стала часто терять сознание, и родители многие годы связывали это с какой-то пульсацией мозга, болезнью сосудов.

Никто долгое время не мог объяснить ей, почему, сидя за роялем, играя, она начинала хвататься за край инструмента, чтобы не рухнуть здесь же, на экзамене в музыкальном училище в присутствии многих людей. Но пальцы слабели, и она, все-таки не совладав с собой, опускалась на пол.

Сколько раз, представляя это, сходил я с ума, понимая, что ей пришлось испытать, какой стыд! А она была, как и та, другая, очень внимательна к нам, людям, не хотела обременять собой. Я излечил ее от этой болезни, нашел врачей, почти излечил, но наградил другой, неизлечимой — любовью ко мне самому. Теперь я точно знал, что такое зависеть от другого.

Возможно, она любила именно меня, возможно, связывала со мной свое волшебное излечение, боясь повторения, и потому любила; возможно, была просто счастлива со мной, хотя я никогда не был свободен с ней в любви, как с той, первой, которой еще только необходимо было излечиться.

Любите только тех, кому трудно, они умеют быть благодарными.

А это совсем неплохо, как и то, что ты гордишься их исцелением, будто не врачи, а ты сам совершил это небольшое чудо.

Увидев ее, я понял, что надо жениться на женщине, которая имеет право закрыть тебе глаза, и ты уйдешь спокойно под ее взглядом, не оставляя в душе тревоги за мир, в котором оставлял их обеих — ее и дочь.

Но она отвечала, что я обещал ей жить вечно и, если не справлюсь, постарается сама не задерживаться в этом мире.

Ну что ты скажешь, час от часу не легче — жить вечно!

Есть неизвестные страницы, к ним не лежит мое сердце, не я их пишу. Стыдно взрослому человеку самому становиться страницей, книгой, а если рискнуть? Что мне терять в этом текучем, переменчивом мире, где даже собственное отображение насмешливо перемигивается в зеркалах при виде тебя. Ты даже не опознан, так, замечен, шагай дальше. Вот я и шагаю, не успевая осмотреться, не обнаруженный самим собой, ничей. Кто живет под моим именем все это время? Поговорить бы!

Но он, присвоенный, буду называть его присвоенный, избежит встречи со мной.

Зачем ему терять мое имя, мои замашки, лицо мое, наконец? Он прекрасно устроился, можно сказать, переехал в арендованную мною у Бога квартиру и торжествует.

А может быть, занят, как и я, такими же пустяками? И оба мы, 

догадываясь

 друг о друге, ненавидим свое положение.

Какая неопределенность в душе и мире — отсвет желаний, бедность мыслей, сила чувств. Как ты меняешься вместе с уходящей любовью. 

Она вымывает из тебя лишнее, всякие там 

золотинки

, размывает берега, бурчит, и чувствуешь, что погрязаешь, что погружаешься все больше в неизбежное, пути назад нет.

 Ты — лавина любви, желто-бурая, неопрятная, полная неизвестных желаний, все смывающая на пути. Ты ничего не можешь дать 

любящим

 тебя, просто рычишь и набрасываешься. И если еще совсем недавно ты был родной и приветливый, теперь тебя не узнать. Ты хлынул вразнос, невзирая на возраст, сердце, реальные права и возможности. Ты хочешь стать миром, вот и становись, погибай вместе с миром. Что с тобой делать, что делать с тобой, куда деть, заткнуть, как от тебя укрыться? Ты все рушишь, кем дано тебе это право? Не за что зацепиться, когда любишь, да и незачем. Все решено за тебя.