Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

— Ну и тяжелый, — сказал Прохоров, потянув за веревку.

Через две минуты бесчувственного Титенко извлекли из топки. Одежда на нем была мокрая и от нее шел пар. Создавалось такое впечатление, будто Титенко сварился.

Прохоров хотел, было, раздеть Титенко, но Соколов махнул рукой:

— Не мешкай, твоя очередь.

Пока Прохоров забирался в топку, Соколов сорвал с Титенко шапку и расстегнул ватник. Потом вылил ведро воды ему на голову.

Титенко пошевелился и пришел в себя. Посмотрев на склонившихся над ним Соколова и Федина, Титенко вспомнил, что́ с ним произошло, смутился и попытался сесть.

— Фу, чорт, забыл машинку в камере, — сказал он смущенно. Голчин протянул ему кружку воды. Он напился, вытер пот рукой и встал.

— Что, моя очередь? — спросил он Соколова.

— Нет, моя.

Стрелка манометра, попрежнему дрожала и медленно сползала. Она уже вибрировала чуть ниже цифры восемь.

Прохоров вылез из топки сам, без посторонней помощи, но едва вышел, как бессильно опустился на железный пол кочегарки.

Голова его склонилась на грудь. Федин плеснул ему в лицо водой. Прохоров мотнул головой, очнулся и сел.

Титенко, между тем, уже дежурил у топки, наблюдая за Соколовым. А Соколов пробыл в камере целых шесть минут, и из топки можно было видеть его ноги, изредка передвигавшиеся в камере.

Титенко, Прохоров и капитан Федин переглянулись, решив, что с ним что-то случилось. Они потянули канат. Но тотчас Соколов ответил таким сердитым подергиванием каната, точно крикнул: «не мешайте». И снова он вылез из топки без посторонней помощи, но закачался сильнее прежнего и уже не мог устоять на ногах, а сел на железо и жадно пил холодную воду, потом плескал ею себе в лицо.

Титенко плотнее завязал голову и, взяв свою машинку, принесенную Соколовым, двинулся в топку. На одно мгновение ему сделалось страшно, он явственно вспомнил обжигающий воздух, пар, мучительное стискивание головы; но в следующее мгновение он уже полз по жаровой трубе.

И на этот раз он лишился чувств, но успел раскатать пять трубок. Когда его вытащили, он был совсем плох. Не теряя времени, Соколов полез в топку, поручив капитану ухаживать за Титенко.

На Титенко вылили уже два ведра холодной воды, но он всё не приходил в себя и лишь шевелил губами. Из судовой аптечки принесли нашатырный спирт, дали понюхать. Титенко сделал движение, втянул воздух и открыл глаза. Но встать не мог даже с помощью кочегара и уже не испытывал смущения. Видно было, что ему очень плохо. Он пил воду, и икота сотрясала всё его грузное тело, а на лбу выступил холодный пот.

— Разденьте и унесите в каюту, — сказал Федин кочегарам.

— Нет, уже всё, прошло, — слабо запротестовал Титенко, еще паз понюхав нашатырный спирт, всунул голову в ведро с холодной водой; потом, расстегнув рубашку и плеснув холодной водой на левую часть груди, шатаясь, поднялся.

— Скоро закончим, — сказал он, — осталось три или четыре трубы.

— Вам ведь тяжело, — с участием сказал Федин.

— Сталинградским ребятам тяжелее, — ответил Титенко, у которого рябило в глазах и сердце стало работать с перебоями.

Прохоров наблюдал за топкой и поглядывал на Титенко, снова собирающегося лезть в огневую камеру. Сейчас надо было итти ему, и он надеялся закончить раскатку всех труб, чтобы Титенко не пришлось заступать после него.

В это время Соколов раскатывал пятую дымогарную трубу и хотел успеть раскатать еще две, потому что теперь уже не так сильно жгло и дышать было легче. Останутся каких-нибудь две или три трубки. Их сделает Прохоров, и Титенко не придется больше лезть в камеру.

Так он раскатывал три, пять минут. Но вот знакомый железный обруч снова обхватил голову и стал сжимать ее, а перед глазами поплыли темные круги. Снова стало казаться, что все внутренности горят и кто-то сжимает горле, не допуская воздух. Но Соколов терпел и думал: «вот эту, закончу, тогда». Так он твердил про себя, нажимал грудью и вращал машинку.

В топку и в очко засматривали уже оба механика, капитан, все масленщики.

В огневой камере было тихо, и Соколов не подавал никаких признаков жизни. Уже прошло около восьми минут, как Соколов забрался туда. Дергать веревку не решались. Федин сказал:

— Что за глупости, тяните.

Потянули веревку. Из камеры не было ответа. Тогда стали тянуть изо всех сил.

Соколов был без чувств. Его окружили. Когда через три минуты он очнулся и открыл глаза, то доказал:

— Раскатаны все. Заберите в камере мою машинку, да посмотрите, нет ли еще чего. — Выпив кружку воды, он обратился к кочегарам:

— Готовьтесь разводить огонь.

Потом он встал на ноги и, взглянув на манометр, торжествующе улыбнулся:

— Семь атмосфер. Через двадцать минут пар будет на марке…

Когда подняли якоря на буксировщике и баржах и караван, выйдя на стрежень, полным ходом поплыл вниз, капитан Федин записал в вахтенный журнал:

«Раскатка дымогарных труб. Начали в 15.24. Закончили в 17.00». Записав, Федин решил, что к утру он нагонит это полуторачасовое опоздание и выйдет на Волгу, даже опередив рейсовое задание.

Потом он вспомнил свою грубую вспышку тут, на мостике, и ему захотелось сейчас же увидеть Соколова. Он оставил в рубке штурмана, сошел вниз и постучал в каюту механика. Никто не ответил. Капитан спустился по железному трапу б машинное отделение, но застал там только Титенко и масленщика. Лицо, руки, шея Титенко были покрыты подсолнечным маслом и блестели. Так, по рецепту Соколова, устраняли ожоги, к счастью, не особенно сильные.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Федин.

— Обыкновенно, — ответил Титенко.

Но «обыкновенно» у него не было сильного сердцебиения, пальцы рук не холодели и не было этого томительного чувства тошноты. Однако Титенко был уверен, что после вахты, когда он отдохнет, всё как рукой снимет, на Волге при боевой тревоге он займет свое место у зенитного пулемета на мостике и еще задаст жару фрицам! Только держись!

— Механик в кочегарке, — сообщил он Федину.

Капитан постоял в кочегарке, спросил у Соколова, как дела, — больше для формы, потому что сам видел, что дела хороши, — и, протянув руку, сказал:

— Спасибо, Дмитрий Владимирович. Я в долгу у вас.

— А при чем тут я? — спокойно возразил Соколов, у которого лицо и руки тоже блестели от масла. — Будто у нас не общее дело! Мы такие же солдаты, как и сталинградцы.

— Извините уж, погорячился я давеча.

— Э, да что там! Сумеете наверстать простой?

— К утру обязательно.

Выходя из кочегарки, Федин решил наверстать упущенное до полуночи. Холодный ветер ударил ему в