Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

Осмотрев топку, Соколов подтвердил приказание вахтенного, поднялся на мостик и доложил капитану Федину о случившемся.

Федин слыл решительным и смелым капитаном. Он, действительно, не знал преград. Шел в любую погоду, ощупывая наметкой дно реки, как слепой ощупывает палкой тротуар. Все подчалки делал на ходу, брал тяжелые возы, ходил по тиховодам, задевая кусты.

И не случайно Федину поручили этот важный рейс на старом пароходе. Но Федин был вспыльчив, горяч, раздражителен и не стеснялся в выражениях.

Когда механик доложил о случившемся, он вспылил и наговорил кучу грубостей.

А механик терпеливо выслушал и сказал:

— Отдавайте якоря.

Соколов уже решил немедленно устранить течь, но горячность капитана и вспышка его раздражения мешали ему высказаться. Сухощавый, небольшого роста, с худым и строгим лицом, обычно сохранявший хладнокровие, Соколов впервые нетерпеливо прервал капитана:

— Да не кричите, Алексей Константинович! Вы сами отлично понимаете, что котел старый, изношенный. А теперь осень, забортная вода холодная, затормозили. Ну и что удивительного, что потекли трубы.

— Какое дело командованию до того, старая ли у нас галоша или новый лайнер, — крикнул Федин, — груз надо доставить в срок. Приказ есть приказ, его надо выполнять! Понимаете ли вы это? Сталинград, Сталинград в огне!

— Ничего не пропишешь, — невозмутимо возразил механик, — трубки всё же придется раскатывать. Прикажите опустить якоря.

— И целые сутки простоять, — с отчаянием произнес капитан. — Спустить пары, потом ждать когда остынет, потом поднять пары. Давайте лучше пошлем телеграмму, что провалили приказ. Распишемся в беспомощности.

— Я не собираюсь ни в чем расписываться, — ответил Соколов. — Отдайте якоря пока не поздно, я выгребаю огонь.

И Соколов спустился вниз. Вся нижняя команда была уже там. Второй помощник Титенко хотел потравить пар через водогон, но Соколов не разрешил.

По грохоту железной цепи наверху Соколов понял, что Федин опустил якорь. Через несколько минут сам капитан прибежал в кочегарку. Стрелка манометра дрожа всё падала вниз. Было уже меньше одиннадцати атмосфер.

Все три кочегара выгребали жар и выбрасывали его за борт. В кочегарке запахло едким серным дымом и от вырывающегося из топки пара стоял теплый туман. Из топки потекла горячая вода и разливалась по полу.

— Сколько же надо ждать охлаждения? Часов двенадцать? — спросил Федин.

— Нисколько, — ответил Соколов.

— Будете раскатывать? — обратился он к Титенко, полному и грузному мужчине с круглым лицом.

— Конечно, пойду, — ответил Титенко.

— А вы? — обратился Соколов к Прохорову.

— Разумеется.

— Тогда принесите ватные костюмы, валенки, все раскатные машинки и веревки.

— Вы не будете ждать пока остынет?! — удивился Федин.

— Нет, — бросил Соколов, не оглядываясь.

— Там же все сто градусов! — крикнул Федин.

Через десять минут все уже были одеты в теплые ватные костюмы, перчатки и брезентовые рукавицы. Вокруг каждого была обвязана веревка, конец которой валялся на полу.

— Принести два ведра холодной воды и кружки, — приказал Соколов кочегару и взглянул на манометр. Было девять атмосфер.

Соколов надвинул теплую шапку на глаза, шерстяным шарфом прикрыл рот и, взяв раскатную машинку, влез в топку. Его обдал страшный жар. Соколов на коленях полз по доскам, положенным на пол жаровой трубы. Сквозь ватные штаны он чувствовал тепло и влагу, но дышать еще мог и полз дальше. Колени стало обжигать; Соколов всё полз. Кончилась жаровая труба и вверх поднималась огневая камера. Он встал, но выпрямиться Не мог. Пар обжигал лицо. Соколов прикрыл его шарфом.

Сквозь пар он увидел, что двадцать или двадцать пять трубок пропускают воду. Скорчившись, он подошел к трубной решетке и вставил машинку в дымогарную трубу. Между ней и очком решетки был просвет, через который хлестала кипящая вода и от нее поднимался пар, заполнявший камеру. Пар пробивался сквозь шарф, и когда Соколов вдыхал, то ему казалось, что все его внутренности обжигает горячая вода, обливая легкие, грудь, сердце. Но он крутил машинку, развальцовывая трубу. В ушах у него звенело, в голове шумело и казалось, что виски стиснуты железным обручем. Но Соколов продолжал раскатывать. Он вставил машинку в другую трубу, затем в третью, четвертую. Он развальцовывал, напрягая слабеющие силы. В глазах потемнело и поплыли круги. Кипящая вода, вырывающаяся из решетки, ударяла в ватник, обдавала, руки в брезентовых рукавицах. Соколов чувствовал, как руки взмокли, но всё продолжал раскатывать.

Соколов заметил, что вода уже не стекала из провальцованных трубок, Он еле вращал машинку. Железный обруч туже стягивал голову, Казалось, она разрывается. Перед глазами появились три машинки, пять, шесть рук. Соколов втянул в рот мокрый шарф, сжал его зубами, высасывая воду, и решил, что он должен успеть развальцовать пять трубок, пока не упадет. Колени подкашивались, он чувствовал, что сползает. Руки его отяжелели и двигались с трудом.

Соколов напрягал уже последние силы. Он вытащил машинку из шестой провальцованной трубы и сполз на дно камеры. Он еще не потерял сознания и на животе пытался ползти к выходу. Лежать было легче, чем стоять. Железный обруч немного отпустил. Соколов вывалился из топки и, когда его хотели поднять, он движением головы отклонил услуги. Шатаясь, медленно поднялся и сорвал с головы шапку и шарф. В жаркой кочегарке казалось прохладно, как в подвале. У Соколова посветлело в глазах. Он взглянул на одетых помощников и сказал:

— Следующий, иди.

В топку вполз полный и грузный Титенко. А Соколов, шатаясь, подошел к ведру, зачерпнул в кружку воды и плеснул себе в лицо и на голову, потом сказал:

— Ну, вот и оправился.

Жар сразу ударил в лицо Титенко и ошеломил его. На мгновение он остановился, точно раздумывая, не вернуться ли назад, затем, упрямо мотнув головой, пополз. Он добрался до огневой камеры и, скорчившись, встал. У него перехватило дыхание. Он закрыл рот шарфом и вставил машинку в первую попавшую подтекающую трубу.

«Не так страшно, — подумал он, быстро и сильно разворачивая конец трубы, — в Сталинграде тяжелее». — Он заметил, что течь уменьшилась и в то же время почувствовал, как в груди сделалось жарко и воздуху не стало хватать. Он переложил машинку в другую трубу и стал еще быстрее развальцовывать. Но вот железный обруч сжал голову и сразу так сильно, что потемнело в глазах, и всё тело обмякло.

Снаружи через топку и в очко за Титенко следили четыре пары глаз.

Соколов, уже окончательно пришедший о себя, засматривал в очко, поглядывал на манометр. Стрелка на циферблате танцовала возле цифры восемь. Соколов боялся за Титенко, потому что он был грузный и полный. Он внимательно следил за ним и первый заметил, как Титенко грохнулся.

— Тяни, тяни, — крикнул он и тоже ухватился