Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Почему бы мне отказаться. Впрочем... я согласился без задержки потому... — я хотел сказать, что потому, что она мне понравилась, но остерёгся и добавил, — потому, что вы не назвали меня неизбежным «молодым человеком»!

— Неужели, — с разочарованным видом протянула она.

— Да нет, конечно! — решился я. — Просто вы совпали с моим видением и... и понравились мне...

Девушка стала допытываться, что за видение, и я доверчиво рассказал ей свою очередную фантазию там, в Петергофской аллее. Девушка слушала, неотрывно смотря навстречу бегущей под мотоцикл серой дороге. Она долго молчала, так долго, что я подумал, что она задремала, но, наклонившись к ней с седла, рассмотрел сжатые губы и нахмуренные в раздумье брови.

Девушка встретила мой взгляд твёрдо и прямо, потом, внезапно решившись, заговорила. Она просила меня устроить её куда-либо на ночлег к моим знакомым. Она не хочет возвращаться домой или к своим друзьям, где её могут быстро разыскать. Раз уж мы встретились, совсем неизвестные друг другу, то, может быть, именно потому, что я «совсем со стороны» и помогу ей спастись из дому на некоторое время. От чего — она не говорила, но в те времена ворьё было редкостью и шпиономания последующих лет отсутствовала, так что я не подумал и не придумал ничего подозрительного, в чём и оказался впоследствии совершенно прав. Но лучше бы я не был прав! Вернее, не был бы рыцарем.

Я молчал, раздумывая, а девушка тревожно всматривалась в меня в ожидании ответа. Вдали показались огни Путиловского завода.

— Если это трудно... — начала девушка.

— Вот что, — перебил её я, — в конце концов, вы можете устроиться у меня.

Девушка покачала головой и сделала резкий отрицающий жест.

— Подождите. У меня двухкомнатная квартира. Я живу совершенно один. Вы можете устроиться в одной из комнат на то время, какое вам нужно.

— О, как чудно! — воскликнула она, смутилась и закончила, — я понимаю, что это наглость — так одолжаться. Но это так важно для меня, вы не можете представить!

— Раз важно, то, значит, решено. Едем ко мне.

Мотоцикл повернул направо от заставы и понёсся вдоль канала, потом мы поехали к Мариинскому театру. Пустой Ленинград был чудесен в эту тёплую и безоблачную белую ночь. Ещё не было одиннадцати часов, но этот рабочий район уже улёгся спать.

Девушка наклонилась вперёд и тронула холодноватыми пальцами мою правую руку на руле.

— Кто вы такой, чудесный незнакомец? — нараспев, с шутливым пафосом спросила она. — И сколько же вам лет?

Это был больной вопрос, так как я был очень молод, хоть и казался старше.

— Я — препаратор Геологического музея... Академии Наук, — серьёзно ответил я, — а лет мне двадцать один.

— Бог мой, — не удержалась моя спутница, — я думала, больше. Владелец такой машины и отдельной квартиры!

Я только усмехнулся. В те времена ленинградцы не страдали от недостатка жилплощади, но, конечно, отдельная квартира всё же была нечастым явлением для двадцатилетнего щенка. Я вспомнил, как я разыскал чисто случайно очаровательную заброшенную квартиру на шестом, полу-мансардном этаже великолепного дома на Каменноостровском — тогда улице Красных Зорь. Знакомство с управдомом и некоторая сумма денег — и я сделался обладателем даже мебели, брошенной прежним владельцем, покинувшим голодный Питер в дни блокады и где-то сложившим свои кости или удравшим за границу. Всё ценное было уже похищено, но всё же широкая тахта, шведское бюро, кожаное кресло и два шкафа дали отличную основу. К ним была добавлена необъятная двуспальная кровать из светлой сосны — предмет издевательства всех добрых знакомых, небольшой ковёр и моя гордость — шкура огромного тигра. С тех пор я сменил много жилищ, но эта квартирка из двух комнаток метров по пятнадцать была самой уютной, светлой, обещающей.

И здесь дело не только в молодости — нет, — в искусстве архитектора. То ли лёгкие, из гофрированных стёкол, двери, то ли квадратная форма комнат с низкими и широкими окнами из цельных стёкол, большая удобная ванна с душем и маленькая кухонька с кладовой, служившей фотокомнатой, то ли вообще прекрасный вид из окна на реку и парк... Конечно, тогда не было газа, но я и не готовил, обедая не дома. Не было и лифта, но взлететь на шестой этаж не составляло затруднения.

— Теперь жду взаимности, — пошутил я, вернувшись к настоящему.

— Я — Люда О., неудавшаяся студентка, мужняя жена, двадцать лет, — в тон мне, но как-то приглушённо, будто стесняясь, отвечала девушка, — вот мы и познакомились. Но где же ваш дом? — поспешно добавила она, явно стараясь помешать дальнейшим расспросам.

Мы в это время промчались с Садовой на Марсово поле и поднялись на мост. Отсюда всего несколько минут — и мы остановились у большого серого дома на улице Красных Зорь, рядом с бывшим заводом «Дека»[41].

Люда подождала на улице, пока я загнал машину в сарай на заднем дворе, и мы оба прошли вытоптанным садиком наискось в подъезд. Изображая преследуемых, мы поднимались очень тихо, прячась на каждом этаже за выступы лестничных площадок.

На моём этаже уже царила мёртвая тишина. Я открыл дверь и поманил девушку за собой. Она вошла на цыпочках, едва пристукивая высокими французскими каблуками своих открытых чёрных туфелек, с каким-то одной ей понятным волнением осмотрелась. Я провёл её по всей маленькой квартирке. В комнате, которую я отвёл для своей спальни, она на секунду задержалась у моей широченной кровати, и какая-то угрюмая тень пробежала по её оживлённому лицу. Но через секунду она отвернулась и весело продолжала знакомиться с моим действительно уютным обиталищем.

— Как хорошо, — воскликнула, окончив осмотр, Люда, — и вы в самом деле хотите приютить меня?

— Хочу, раз вы дали мне понять, что это для вас важно.

— Но почему?

— Потому что я всегда люблю помогать людям и чувствовать себя потом вроде калифа Гарун аль Рашида... помельче, разумеется, по масштабам, но моё удовольствие от этого не меньше!

— И только это?

— Нет, не только, — честно признался я, глядя прямо в прозрачные глаза моей гостьи, — ещё и то, что вы мне понравились!

— Очень? — слегка нахмурилась Люда.

— Пожалуй, очень, — немного подумав, согласился я.

— А почему с «пожалуй»?

— Как бы это объяснить, — замялся я, обдумывая