Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Ах ты, хороший мой, смотри-ка! Недаром сразу почувствовала — легко с тобой.

И хозяйка крепко обняла меня, целуя в губы. Я ответил ей крепко, скользя рукой по горячему под рубашкой телу.

— Нравлюсь? — снова спросила она, слегка выгибая спину.

— Да, очень! Сними эту рубашку! — приказал я, приподнимая выше колен её ноги.

— Ой, что ты! Зачем тебе? — испуганно шепнула она.

— Ничего, просто ты красивая очень, и я хочу тебя поцеловать там, — я положил руку на её удивительно твёрдую грудь.

— Что ты, разве здесь цалуют?

— Цалуют, — сказал я, — когда нравится и когда желанная.

— Желанная? Ты меня так назвал? Повтори ещё! — сдавленным голосом потребовала хозяйка.

— Желанная ты и милая! — сказал я с самой страстной убедительностью.

Она снова выгнула спину, и я поднял рубашку до её подбородка, а затем и сильным рывком вверх снял совсем. Она тихо охнула, прикрываясь одеялом, но мои руки уже скользили по её совсем юному, гладкому, сильному телу, очерчивая крутые бёдра, красивый живот... коснулись лобка. Скользнув с подушки, я поцеловал её удивительные широко-конические груди, прикусывая тугие, почти чёрные в сумраке соски.

— Что ты делаешь, точно маленький, — смущённо начала она, но вдруг страсть одолела, и женщина с полувздохом-полустоном раскрыла бёдра, привлекая меня к себе. Я, уже сгоравший от желания, не заставил себя ждать.

— Ох! Боже мой, да ты...

Голос её прервался, тело натянулось как струна, и женщина несколько секунд лежала в оцепенении. Затем она ещё шире раскрылась мне навстречу, обнимая меня ногами.

— Ах, ох, — голова её запрокинулась с подушки, движения стали порывистыми и сильными.

Когда всё кончилось, она, больше не заботясь о холоде, прильнула вся ко мне, положив голову мне на плечо.

— Счастливая я стала! — она поцеловала мне тело, — но ты-то, хорош бычок! А с виду мальчишка, обманул меня.

— Разве плохо? — ответил я, ласково сжимая её груди.

— Дак нет! — она обвила меня руками за шею, и я почувствовал, как новое желание нарастает во мне.

На этот раз она уже не думала ни о чём, кроме желания, принимая меня без удержу.

— А ты вот так!

Я выдернул подушку из-под её головы, подсунул под неё и заставил взбросить ноги мне на плечи. Вскрики истинной страсти были доказательством, что это положение ей было лучшим — я глубоко вонзился в её жадную йони, не тугую, но горячую, влажную и трепещущую. Я крепко мял её груди, и она, впадая в экстаз, извивалась, виляя задом и забывшись совершенно. Опомнилась лишь спустя некоторое время после того, как кончила, и, увидав себя на подушке, закрыла лицо руками.

— Грех какой, стыдобушка, никогда со мной такого не было! Или ты слово знаешь?

— Знаю, что слово — любить женщину всем телом и всю, чтоб без остатка.

Она ничего не сказала, только отвернулась, уткнувшись в плечо, как и в первый раз. Так в серой мгле дождливой ночи мы соединялись ещё несколько раз, пока не заснули.

Я очнулся от резкого движения хозяйки и увидел, что совершенно светло.

— Горе, горе, отдай скорее! — торопливо шептала она, прикрывая обнажённую грудь и забыв, что одеяло сползло и она всё равно голая ниже пояса.

— Что отдай?

— Рубашку, экой ты!

— Ничего не случилось, сейчас найдём, — и с этими словами я с силой отогнул её руку и поцеловал коричневый сосок левой груди. Она вырвалась, выскочила из постели и накрылась одеялом, но я нашёл за подушкой и подал ей рубашку.

— Не смей глядеть, отвернись.

Я повиновался, и она мигом выскочила за дверь.

За четыре дождливых дня хозяйка совершенно изменилась. Я слышал, как она пела внизу, в то время как я валялся, отдыхая от ночных «трудов», читая всё ту же «Ниву».

У меня не возникло никакой особой привязанности, да и как ей было возникнуть у мальчишки, полностью устремлённого в экспедицию, к открытиям, к тому же стеснявшемуся ещё связей с женщинами, особенно со «старухой».

Под некрасивой одеждой и суровым, попорченным жизнью (очевидно — сладкой!) лицом оказалось прекрасное тело, полное неизжитой, совсем ещё юной страсти. Я встречался уже и со страстью, и с красотой лица и тела и, тем более, с юностью в самом полном смысле этого слова. Но и желание в ответ на яростную отдачу себя с её стороны, очарованье прекрасного тела, какое бы впору самой лучшей девушке в расцвете «красоты дьявола» — всё это сделало своё дело, и дождливая неделя прошла, оставив навсегда очарованье женской любви в светлом сумраке пасмурной северной ночи, с беззаботностью и полнотой двадцатилетней перелётной птицы.

Позже я понял, что ей-то было куда труднее, и сообразил, что означала фраза, сказанная с полными слёз глазами: «Быть беде — разбудил ты меня поздновато».

Такой вот Лальск.

Люда (Людмила) была «вторая», потому что у меня раньше была невеста Люда, внезапно умершая от менингита. Вторая Люда вовсе не была похожа на первую. Та — совсем юная девушка, бронзоволосая, с длинными косами и тёмно-карими глазами. Вторая — с короткими пепельными волосами и странными золотисто-серыми, какими-то прозрачными, как у кошки, глазами и чёрными, узкими, будто крашеными бровями, очень молодая, но очень искушённая женщина.

Самое сильное переживание моей молодости, и крушение самой пылкой страсти, и увядание сказочного ореола вокруг женщины, неизбежного для каждого юного романтика, — словом, первое настоящее столкновение с глубинами собственной души и безднами жизни — всё это принесла мне вторая Люда. Даже удивительно, какие малые причины могут вызвать огромные и далеко идущие последствия... Но это, разумеется, от того, что малые они лишь внешне, внутренне же, очевидно, произошли большие переживания, впечатления, перемены, вызвавшие и большие внешние сдвиги!

Волею судьбы я не знал наивной и очаровательной влюблённости, когда впервые в образе юной, только что расцветшей «красотой дьявола» девушки, ещё ничего не знающей о любви, появляется на жизненном пути юноши его первая мечта-любовь, полусказка-полувидение. Слишком ранний опыт с Царицей Ночи — юной, двадцатитрёхлетней женой инженера, соседкой по квартире, с которой очень быстро исчезли сказочные ощущения первого прикосновения к обнажённому женскому телу, его тайне, первого ощущения