Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

то, что мне самому было неясно, — вы совсем не соответствуете моему вкусу, идеалу, что ли, — я, например, не люблю блондинок... и тем не менее вы мне очень нравитесь... вопреки...

— Верю, — чуть улыбнулась Люда, но как-то невесело, — а скажите... есть он, то есть она... идеал?

— Не то чтобы идеал, но ближе к нему, чем вы, — слегка смутившись, отвечал я, вспоминая свою Царицу Ночи, — это есть!

— Как, здесь?

— Нет, не здесь. Даже никогда. У ней — своё, у меня — своё, — уклончиво ответил я по естественному желанию избежать подробностей.

— Но всё же, — Люда замялась, помолчала и продолжала отрывисто и опустив голову, — вы позвали меня не для того... нет, не так... вы не захотите?

Широко улыбнувшись, я положил руку на плечо девушки. Не видя моей улыбки, она резко отшатнулась.

— Вот как раз насчёт этого и не надо так — отшатываться. Смотрите на меня!

И я постарался объяснить девушке, что я по натуре не лихой донжуан и очень сам не люблю этой породы, что мне ещё мало лет и я не успел стать циником, что я вообще «не голоден», если можно так сказать, потому что...

— Потому, что женщины вас любят! — закончила за меня Люда. — Я этому верю, — помолчав, сказала она, и я так и не понял, верит ли она моим словам или тому, что женщины меня любят, — хорошо...

И внезапно она низко склонилась передо мной, почти став на одно колено.

— Беглая рабыня просит покровительства могущественного Гарун аль Рашида!

Весело засмеявшись, я легко поднял девушку.

— Весь дворец халифа к услугам беглянки, — широким жестом я обвёл небогатую обстановку квартиры, — но что-то вы на рабыню не похожи.

— Ну, не рабыня... а — одалиска, — сказала Люда и вдруг сильно покраснела, отвернулась и тихо закончила: — нет, пустяки... Но где же назначено будет моё пристанище? — попыталась вернуться она к прежнему шутливому тону.

Я показал на спальню.

— А можно мне в вашем кабинете? — попросила Люда. — Уж очень роскошна кровать... и вообще, вы привыкли...

— Ни к чему я не привык, бывший моряк и путешественник в настоящем, — властно ответил я, — я заметил, что кровать вам действительно не понравилась. Но она удобна, и кроме того — спальня в глубине квартиры, что лучше для конспирации. Да и кроме шуток, если ко мне придут — естественно будет принимать в кабинете и не тревожить вас, просить скрываться во избежание... как это... кривотолков!

— Вы правы во всём, как и настоящий халиф! А теперь позвольте мне воспользоваться ванной и приготовить чай — дружба и покровительство, дружба и женская забота с моей стороны.

Я отправился на улицу Красных Зорь за покупками съестного, а в кухне уже зашумел примус. Я чувствовал, что в мою жизнь вошло нечто новое, и был доволен приключением. Получить очаровательную хозяйку без всяких внутренних и внешних обязательств, которых я в то время ещё боялся как огня, ещё не найдя единственной, а уже получив две серьёзные сердечные раны — разлуки с японкой и смерти первой Люды.

Когда я вернулся, то в кухне уже был накрыт стол, заварен чай, а Люда, какая-то удивительно свежая и гладкая, лежала на животе на тигровой шкуре и, болтая в воздухе голыми ногами, неотрывно читала одну из моих любимых книг.

— Ой, как хорошо! И вдруг, будто во сне... — приветствовала она меня, — и книга, кажется, великолепна!

— Я её очень люблю! Но пойдёмте ужинать. Не знаю, как вам, а мне очень есть хочется.

Люда призналась, что она тоже голодна, и поднялась мгновенным движением, изогнувшись своим гибким телом, как спущенная пружина. Она провела ладонями по смявшемуся платью — одному из тех бесформенных произведений моды того времени, что скрывали дефекты любой фигуры, но также скрывали и все достоинства. Критический осмотр не удовлетворил девушку.

— Лишне спрашивать, есть ли у вас утюг?

— А вот и не лишне — есть! Впрочем, пойдёмте.

И, повинуясь внезапному порыву, я подвёл девушку к шкафу в спальне и извлёк свою память о Дальнем Востоке — роскошное японское кимоно чрезвычайно приятного розового цвета, такого густого и тёплого, что, казалось, он горит, с белыми цаплями и ветвями сакуры — цветущей вишни. Я хранил его как память о Дальнем Востоке — безличную, но для меня воплотившую красоту Японии. Я был беден и не избалован настоящими хорошими вещами после своего детства. Поэтому никто не надевал эту вещь, из которой я думал даже сделать экран или гобелен, и я сам удивился желанию дать его надеть едва знакомой мне девушке.

Люда тихо ахнула, схватила его и скрылась в кабинете. Через минуту она уже вертелась перед зеркалом в передней, восхищаясь этой действительно очень красочной и экзотической вещью. Щёки Люды разрумянились в тон кимоно, и грива её густых светло-пепельных волос как-то очень совпала по цветовому звучанию с серебристыми цаплями и цветами вишни, оживлёнными отражением победной розовизны ткани.

Я с удовольствием смотрел на девушку, а Люда, сознавая своё очарование, кокетливо повела глазами, подарив меня тем глубоким многообещающим взглядом, который вообще-то может и ничего не обещать, кроме горделивого сознания своей привлекательности. Но не успел я раскрыть рта, как Люда повела меня в кухню, чтобы выполнить извечное женское дело — кормить.

За ужином она попросила рассказать о кимоно и как я его купил. Я предался воспоминаниям и, вероятно, рассказывал неплохо, потому что девушка слушала меня не отрываясь. Мы перешли в кабинет, и Люда растянулась на шкуре, а я удобно устроился на диване и, набивая трубку за трубкой, говорил. Мы, грешные представители мужского рода, чувствуем себя очень счастливыми, когда есть хорошенькая и внимательная слушательница, и ещё лучше, когда действительно есть что ей порассказать.

Мягкий свет настольной лампы, синеватые слои ароматного дыма кепстена[42] и едва заметный, но беспокоящий запах незнакомых духов... Замечательный контраст тонкого рисунка и гармонии чистых красок кимоно и грубо красивых чёрных и жёлтых полос тигровой шкуры... А над этим — прозрачные глаза, потемневшие, ставшие загадочными в неярком освещении. Волнистые пряди её волос в милом беспорядке...

Я больше люблю длинные косы, во всяком случае любил тогда, в юности, когда мой вкус был очень архаичен по всем статьям, так сказать, но такие густейшие стриженые