Речные рассказы - Александр Исаакович Пак
— Вы не ушиблись? — спросила Галина Осиповна, подымая ведра и коромысло.
После ужина Хасим вышел на крыльцо, сел на табуретку возле порога, посадил к себе на колени Мирзу, закурил трубку и миролюбиво стал наблюдать окружающую жизнь. Лес хоть и потеснился, но попрежнему был близок к дому, величав и таинственен. Легкий ветерок доносил сюда горьковатый запах хвои.
Было часов восемь вечера, но солнце еще не садилось. В соседнем огороде попрежнему копалась жена секретаря. Галиме вышла из дому и усталой походкой поплелась к колодцу. Она принесла воду в огород и стала поливать помидоры. Лениво следя за ее движениями, Хасим мысленно подсчитывал, что на зиму она соберет пудов сто пятьдесят картошки, и этого хватит на всю семью. Взгляд его привлек паровоз, с визгом и свистом вырвавшийся из леса. Таща вагоны с углем, паровоз шел в сторону причала. Хасим подумал, что он сегодня хорошо поработал: на доске возле конторы написали, что его бригада впереди других.
В глубине просеки, ведущей в порт, показалась невысокая фигура мужчины, переходившего мостик. Хасим узнал Бережного и следил за ним глазами, пока тот не поравнялся с его домом.
— Добрый вечер, Абдулин. Отдыхаете? — спросил секретарь.
— Да, Ефим Григорьевич, отдыхаю, — с почтением ответил Абдулин и, торопливо вытерев руку о рубаху, протянул ее.
— Правильно, — сказал Бережной и пошел к своему дому, но, не заходя туда, прямо направился в огород.
Хасим видел, как секретарь подошел к жене, поцеловал ее в лоб и сказал:
— Подожди, Галинка, я помогу.
Бережной отдал сыну книги и газеты, которые нес подмышкой, а сам взял ведра и пошел к колодцу. Наполнив ведра водой, он вернулся в огород и стал поливать гряду с помидорами. Когда ведра опустели, Галина Осиповна схватила их, сказав:
— Ефимушка, ты устал.
— Оставь, Галина, — рассердился Бережной, отнял у нее ведра, перепрыгнул через гряду и толкнул калитку.
Хасим неподвижно сидел на табуретке и не сводил глаз с соседнего огорода, лишь изредка отвлекаясь, чтобы набить трубку самосадом.
Солнце уже опустилось за лес. Сквозь ветви деревьев пробивались багровые пятна. Небо побледнело и на нем появилось несколько едва мерцавших звезд. Ефим Григорьевич кончил возиться в огороде, отряхнул штаны, позвал Галину Осиповну, и они пошли рядом, плечом к плечу, оживленно разговаривая. Хасим видел, как они вышли из огорода, как Бережной задвинул засов калитки. Он провожал взглядом секретаря и его жену до тех пор, пока за ними не закрылась дверь их дома.
Сидя в одиночестве, Хасим вспоминал всё, что делал Бережной с того самого момента, как вернулся домой. Потом ему захотелось есть. Он глазами отыскал Галиме, белый платок, которой маячил над землей у противоположного плетня, возле одинокой березки. Хасим хотел ее позвать, но у него почему-то нехватило решимости.
Через час, когда стемнело и в окнах засветились огни, Галиме покинула огород и, шатаясь от усталости, побрела домой. У порога она нагнулась, чтобы отшвырнуть прочь пихтовую ветку, у нее вырвался вздох, и она ухватилась за косяк дверей.
— Что с тобой, Галиме? — смущенно спросил Хасим, сделав движение, чтобы встать с табуретки.
Это было так неожиданно для Галиме, что она испугалась и быстро выпрямилась.
После того как Галиме, поставив на стол кипящий самовар, позвала Хасима, прошло уже по меньшей мере полчаса. Галиме успела накормить козу, уложить в постель детей, а Хасим всё еще сидел за дверью на табурете. Галиме с тревогой подумала, что с Хасимом что-то неладное и робко позвала его.
— Иди спать, Галиме, — мягко ответил Хасим, — я не хочу чаю.
Спустя минуту Галиме услышала голоса и выглянула за дверь: Хасим всё еще сидел на табуретке, а рядом стоял Бережной.
— Чего не спите, Абдулин?
— Я не хочу, — ответил Хасим.
— Шли бы в клуб, там кино.
— Хорошо, Ефим Григорьевич. А вы куда?
— К себе, работать.
В клуб Хасим не пошел. Он долго смотрел вслед секретарю, пока его фигура не слилась с темной массой деревьев, потом зашел в дом и лег спать.
Ночью ему приснилось, будто Бережной нацепил на коромысло два ведра воды, принес их в огород Хасима и подал Галиме. Галиме намеревалась полить гряды, но Бережной остановил: «Подожди, Галиме, я сам». Потом Бережной вышел из огорода под руку с Галиме. Хасим проснулся и вскочил с постели, дико озираясь по сторонам. Рядом спала Галиме, тяжело хрипя. Лунный свет заглядывал в окна, и голубые полосы ложились на пол, освещая ведро с водой, накрытое фанерой.
На следующий день, когда Хасим пришел с работы, он снова застал Галиме на огороде и позвал ее. Приготовив ему поужинать, Галиме поправила платок и собралась выйти, чтобы продолжать прерванное занятие. Хасим перестал хлебать чай из блюдца и оглянулся:
— Никуда не ходи, — строго сказал он.
Галиме, ничего не понимая, уставилась в спину мужа. Он еще раз оглянулся и пояснил:
— В огород не ходи.
Стояли самые ответственные дни, когда нельзя было упускать ни одного часа и нужно было без устали пропалывать, окучивать и поливать.
— Что же это, Хасим? — после долгого молчания, наконец, вымолвила Галиме.
Она была испугана и поражена.
— Не ходи, сказал! — крикнул Хасим.
Его окрик был так же необычен, как само приказание.
В этот вечер Галиме так и не пошла в огород и занялась стиркой.
На третий день Хасим грузил на баржи уголь восемнадцать часов подряд и вернулся домой поздно ночью. Он не стал будить Галиме, кое-как закусил и у порога дома сел на корточки отдохнуть и покурить.
Было тихо и тепло. На белом облачке покоилась полная луна. Плетень огорода, дом Бережного, в котором все огни были погашены, отбрасывали длинные тени.
Покурив, Хасим встал, выбил трубку о косяк двери и, воровато озираясь, пошел к своему огороду. Он постоял несколько минут у калитки, потрогал засов, но не открыл его. Что-то, что было сильнее логики и уважения к Бережному, не позволяло ему открыть засов. Хасим рассердился на себя и пошел прочь в сторону леса. Он так быстро уходил, что со стороны было похоже, будто он убегает от какого-то ужасного искушения.
Вернулся из леса Хасим, когда небо совсем посветлело, в
